Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

взрастил в людях жизненно важное, экзистенциальное чувство живого равенства. Хотя это чувство проявилось уже в 1789 году, именно на позднем, более радикальном этапе революции, в 1793 и 1794 годах, страсть к опыту равенства разгорелась сильнее всего. Это был период, который оставил неизгладимый след в умах будущих поколений, это было время, когда равенство, казалось, искали везде и применяли ко всему. Однако на практике французы оставались очень далеки от достижения этой цели, сам размах их амбиций впечатлял. Словно в знак признания вездесущему в революционной иконографии плотницкому уровню с его христианскими ассоциациями равенства под Богом, революционеры мерили все вещи, не исключая даже время и пространство, в попытке сделать их равными и истинными.

«Время открывает новую книгу истории, такую же простую и величественную, как равенство», – заметил Шарль-Жильбер Ромм в своем докладе о новом революционном календаре в 1793 году. «Новым и неутомимым инструментом оно должно выгравировать летопись возрожденной Франции». Календарный год должен был делиться на «12 равных месяцев», а каждый месяц – на «три равные части» по 10 дней. Сама датировка начиналась бы с 22 сентября 1792 года, не только первого дня Французской республики, но и «истинного осеннего равноденствия», когда солнце пересекает экватор, а день и ночь становятся равны по своей продолжительности55.

Итак, время было должным образом пропорционально распределено. Кроме того, память о равенстве отныне будет почитаться как особый элемент в эволюции времени. По предложению якобинского чиновника Жозефа-Мари Лекинио, каждый год 10 фримера – 21 января по старому христианскому календарю – французы должны будут отмечать великий национальный праздник во имя равенства. Дата была знаменательной, ведь именно 21 января 1793 года «последний приспешник королевской власти» Людовик XVI был казнен на гильотине. Человек, которого контрреволюционные карикатуристы превозносили как «мученика равенства», сами революционеры представляли себе как тирана-патриарха, низложенного группой братьев-отцеубийц, восстановивших свое «исконное демократическое равенство». День смерти Людовика стал символическим разворотом и, по мнению революционеров, поводом для всеобщего ликования. «Ничто не должно быть отдано в руки господства, все – в руки братства», – настаивал Лекинио. В этот день, как и во время всех праздников и торжеств в честь революции, людям следует напоминать, что они стоят в одном ряду56.

По мнению Лекинио – и не его одного, – равенство является принципом, который призван упорядочивать как пространство, так и время. Уже в начале революции законодатели восприняли эту идею всей душой, перекроив карту Франции так, чтобы ее многочисленные части были более равными по размеру, населению и форме. Теперь на каждом посвященном революции празднике, по наставлению Лекинио, граждане должны собираться в круг, чтобы постоянно находиться лицом друг к другу, непрерывно демонстрируя «упорядоченность, силу и равенство» народа. Архитекторы-визионеры схожим образом экспериментировали с круглыми амфитеатрами и театрами, чтобы свести к минимуму неравенство зрительных мест, а организаторы фестивалей отдавали предпочтение большим открытым пространствам, где «равенство можно было передать горизонтальностью, а свободу – отсутствием границ». Вертикаль вызывала недоверие. Один рьяный патриот даже предложил применить уравнивание к земле. «Что такое гора, – воскликнул он, – если не вечный протест против равенства?» Другие с подозрением смотрели на взмывающие в небо колокольни. «Их господство над другими формами построек, похоже, противоречит истинным принципам равенства», – заметили члены городского правительства Парижа 22 брюмера 1 года, предлагая добропорядочным патриотам их уничтожить57.

Какими бы диковинными ни были подобные предложения, они красноречиво говорят о масштабах революционных амбиций, а также о своих перформативных аспектах, которые в полной мере проявлялись на праздниках и банкетах в честь революции. Там народ устраивал театральные представления по случаю своего перерождения, праздновал, пел, танцевал и пировал, изображая «наступление царствования равенства». Там богатых заставляли стоять и прислуживать сидящим бедным во время обрядов «переворачивания», напоминающих шаривари. Наконец, там все могли преломить «хлеб равенства» (pain d’égalité) как сотрапезники (co-pains), как друзья. Хлеб равенства, в котором сочетались чистая белая мука богачей и более дешевое, грубое зерно бедняков, был эгалитарной пищей, сбалансированной и питательной, подаваемой в равных порциях58.

Преломить хлеб с друзьями и поднять бокал за товарищество и хорошее настроение было высшим жестом братства, и братство, как и два других термина в революционной троице, занимало центральное место на этих революционных собраниях. Но тост, произнесенный за свободу, равенство и братство, был не только гордым и дерзким утверждением общего и равного статуса, но и тонко завуалированным вызовом тому, кто осмелился бы подобный статус отрицать. Братское равенство было призывом к единению, а также угрозой для тех, кто держался обособленно.

Впрочем, ни одна революционная группа не произносила тосты громче и грознее, чем санкюлоты – преимущественно городские ремесленники, которые были самыми преданными последователями «культа равенства». Они были французским эквивалентом афинских «срединных людей» или спартанских гомеев, напористые, прямолинейные и нарочито искренние в своей республиканской добродетели и умеренности, готовые в любой момент защитить революционные идеалы, а также навязать их. Как следует из их названия, санкюлоты с презрением отвергали модные брюки до колен (кюлоты), напудренные парики, шелковые чулки, туфли с пряжками и другие изысканные вещи, которые предпочитала элита Старого режима. Одним словом, санкюлоты носили штаны. Они отличались бережливостью и простотой в манерах и одежде, а прически их были естественными, то есть длинными; также они часто носили «колпаки свободы» (bonnet rouge), которые когда-то были символом освобожденного раба в Древнем Риме, а во Франции стали знаком революционных убеждений и воинственности на службе liberté, égalité, и fraternité39.

Санкюлоты, как и другие революционеры, были превосходно осведомлены о политике одежды. Эта осведомленность приводила к периодическим призывам создать общенациональный костюм, чтобы стереть различия, обозначаемые одеждой. Но санкюлоты предпочитали уравнивать с помощью своей речи и поведения, демонстрируя честность и непоколебимое самоуважение. Никакого снятия шляп, никаких поцелуев рук. Форма обращения «гражданин»/«гражданка» (citoyen или citoyenne) была для них предпочтительной. Они отказывались называть других «мадам» или «месье» и даже попытались запретить вежливую форму обращения во французском языке, используемую для выражения почтения и уважения, на том основании, что «вечные принципы равенства запрещают [это]». Если раньше патриоты стремились отменить такие оскорбительные слова, как «господин» и «подчиняться», то санкюлоты атаковали иерархию, заложенную в законах самой грамматики, отправляя в Национальный конвент в 1793 и 1794 годах петиции и делегации с требованием обязательного использования неформальной формы обращения tu («ты») и отмены формального vous («Вы»). Они утверждали, что это приведет к «меньшей горделивости, меньшим различиям, меньшим недобрым чувствам, большей близости людей, большему чувству братства: следовательно, к большему равенству»60.

Усилия санкюлотов по очищению языка от иерархических следов были схожи с более общими революционными усилиями, инициированными с приходом республики в конце 1792 года и