Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

закон, его важнейшей целью было «сделать людей равными перед законом, каковыми они являются в глазах Высшего существа». Гильотина, в буквальном смысле слова, была инструментом, призванным обрубить привилегии и поднять низшие слои населения на один уровень с высшими, чтобы все могли умереть с равным достоинством8.

Если равенство можно таким образом обеспечить до самого конца жизни, то оно должно украшать и ее начало. В марте 1790 года французы, как и их коллеги в Северной Америке, приняли меры по отмене принципа первородства и «неравного раздела [имений] на основе качества личности», чтобы дети не подвергались автоматической дискриминации при рождении и наследовании. В следующем году это положение было распространено на женщин. В июне 1790 года революционеры отменили наследственное дворянство, запретив использование титулов и аристократических знаков отличия. Эта практика, по признанию либерального дворянина Шарля де Ламета, «наносит оскорбление равенству, лежащему в основе конституции». Этот шаг был схож с принятым несколькими месяцами ранее законом, распространяющим полные права гражданства на протестантов, а вместе с ними на актеров и палачей, которые прежде были этих прав лишены в силу общей унизительности их профессий. Дальнейшие указы, принятые в 1790 и 1791 годах, предоставили евреям сефардского, а затем ашкеназского происхождения равенство в качестве граждан нации7.

В одном ряде случаев революционеры «опускали до одного уровня», отменяя особые привилегии и законы частного права, которые обеспечивали более высокое положение для тех, кому повезло родиться в богатой семье; в другом – «поднимали до одного уровня», возвышая до равного гражданского статуса тех, кто подвергался дискриминации. Одна из самых значительных революционных газет Revolutions de Paris возвещала на передовице с самого первого номера, вышедшего всего за два дня до взятия Бастилии: «Великие лишь кажутся великими, потому что мы стоим на коленях. Так встанем же!» Цель революции состояла в том, чтобы помочь людям встать на ноги. Это был призыв к восстанию10.

Конечно, были и исключения. Если описанные выше меры в целом соответствовали аналогичным законам, принятым в Американской республике, то раннее понимание равенства французскими революционерами было «типичным» в другом отношении. Завязанное на динамике включения и исключения, оно не охватывало всех в равной степени.

Это стало очевидно уже в январе 1789 года, когда аббат Эмманюэль-Жозеф Сийес в самом влиятельном памфлете революции «Что такое третье сословие?» уподобил две привилегированные группы первого и второго сословий, духовенство и аристократию, своего рода паразитам или «злокачественным опухолям» на политическом теле, которые необходимо «нейтрализовать», чтобы тело могло жить. Будучи представителем духовенства, Сийес сам по праву принадлежал к первому сословию. Но он отказался от этой привилегии, чтобы встать на сторону третьего сословия, народного большинства. Он обвинял две другие группы в том, что те считают себя «отдельной расой». Это обвинение перекликается с утверждением, сделанным Сийесом в его первой опубликованной работе – «Эссе о привилегиях» 1788 года, – где он отметил, что «привилегированный класс смотрит на себя как на представителей другого вида». Те, кто претендовал на более высокое положение, чем обыкновенные люди, обязаны были отказаться от подобных притязаний, в противном случае они изгонялись из страны как враги народа11.

Сийес незамедлительно перешел к другим видам исключения из общества, ограничив «равные» права женщин, детей и иностранцев, а также нищих, бродяг и неимущих бедняков, не говоря уже о «домашних слугах или всех, кто зависим от хозяина», то есть о рабах. Сийес порицал аристократов и представителей духовенства за то, что те считают себя отдельной расой, но в то же время предавался рассуждениям о многочисленных градациях разума, разделяющих человечество на различные расы и виды. Он даже рассматривал – в рамках примечательной ранней фантазии о государственной евгенике – возможность выведения нового вида антропоморфных существ, чего-то среднего между людьми и обезьянами, чтобы освободить французских рабочих от ручного труда, который, по его мнению, низводил их до уровня «человекоподобных зверей». Как выразился один из ведущих исследователей Уильям Нельсон, «новым гражданам», по мнению Сийеса, потребуются «новые рабы»12.

В то же время Сийес считал само собой разумеющимся, что «политическая свобода, как и гражданская, имеет свои пределы». Эта мысль легла в основу принятого Национальным собранием в конце сентября 1789 года судьбоносного решения о разграничении между «активными» гражданами, имевшими право голосовать и занимать государственные должности, и «пассивными» гражданами, которые просто подчинялись закону. Это разграничение базировалось на половой принадлежности (все женщины были отнесены к категории пассивных), а также на доходах и богатстве: по закону граждане должны были отвечать требованию минимального налогового порога, чтобы голосовать, и более высокого налогового порога, чтобы быть выборщиками или занимать государственные должности. Последняя группа составляла всего 72 тысячи человек в стране с населением около 28 миллионов13.

Смысл этих наблюдений не в том, чтобы осудить XVIII век за неспособность соответствовать ценностям века XXI. На самом деле, по стандартам того времени французский избирательный закон был инклюзивным, так как предоставлял право голоса чуть более чем половине мужского населения. Смысл скорее в том, чтобы обратить внимание на динамику, которую мы уже неоднократно наблюдали: утверждение равенства неизменно зависит от допущения неравенства и чаще всего порождает в процессе новое неравенство.

В случае Сийеса равенство в конечном счете было связано с разумом и добродетелью, которые, по его мнению, зависели от воспитания через образование и просвещенный досуг, что, в свою очередь, было возможно только при достаточном уровне богатства. Конечно, эти рамки можно было расширить, но там, где они были узкими, между людьми оставались ощутимые различия. Пассивные граждане, которых он ассоциировал с необразованным множеством, являлись, по его мнению, «орудиями производства» или «рабочими машинами», как он выражался в своих обширных заметках на эту тему. Он считал их неспособными к рациональному размышлению, необходимому для ведения социальных и политических дел14.

В откровенном моменте книги «Что такое третье сословие?» Сийес писал, что «в целом люди всегда любят сводить все, что выше их, к состоянию равенства; в этом они проявляют себя как философы. Это слово становится для них ненавистным только тогда, когда они замечают, что те, кто стоит ниже их, придерживаются тех же принципов». По этому критерию Сийес тоже был философом. Хотя он пресек притязания первого и второго сословий на власть, оправдываемую их духовным состоянием или аристократическим происхождением, Сийес предложил другие критерии, которые можно использовать для проведения различий с претендующими на равенство «низшими». Если, как заметил один авторитетный автор, «равенство, к которому век проявлял склонность, основывалось на представлении о наличии разума у каждого человека», то Сийес отрицал возможность его полного развития среди широких слоев населения15.

Этот шаг подчеркивает