Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

исключения. «Принимая во внимание, что невежество, пренебрежение или презрение к правам женщины являются единственными причинами невзгод в обществе и коррупции в правительстве, было решено изложить в торжественной декларации естественные, неотъемлемые и священные права женщины», – гласит преамбула. В статье 1 провозглашается: «Женщина рождается свободной и остается равной мужчине в правах», и далее документ продолжается в том же духе. В дополнении, которое становится особенно пронзительным в свете того, что в 1793 году ее саму казнят на гильотине, де Гуж отмечает: «Если женщина имеет право взойти на эшафот, она также должна иметь право взойти на трибуну»23.

Подобные утверждения, впрочем, не остались без последствий. Пожалуй, самое главное из этих последствий состояло в том, что они помогли создать «женщин» как отдельную политическую категорию, которой те никогда раньше не являлись. Имели место также и более непосредственные, конкретные достижения, включая право на развод и на равное с мужчинами наследование. Однако, пожалуй, их самым прямым следствием стало возникновение «обратной реакции», которая в дальнейшем станет повторяющимся историческим явлением. Осуждая «противоестественное» влияние женщин в общественной жизни, французские мужчины поливали грязью «вираго» и тех «чудовищ», которые решили «отречься от своего пола». В октябре 1793 года республика объявила вне закона членство женщин в политических клубах и начала преследовать политически активных женщин. Радикальная якобинская конституция того же года, которая предусматривала активную гражданскую позицию для всех мужчин, отказывалась рассматривать такую перспективу для женщин. Не в меньшей степени, чем в случае с Англией и Американской республикой, французский общественный договор был «половым договором», установленным конституцией на основании отличий, приписываемых женскому телу и разуму24.

Социальное исключение женщин было конституционным и конститутивным, то есть определяющим для революционного равенства во Франции, но то же самое можно сказать и о рабах и цветных людях. Здесь французы снова в точности следовали примеру своих просвещенных американских коллег, осмысляя равенство прежде всего как равенство белых мужчин. Такому представлению способствовал тот факт, что, хотя Французская империя в XVIII веке поработила более миллиона африканцев и грубо эксплуатировала их на плантациях, главным образом в карибских колониях Мартиника, Гваделупа и прежде всего Сан-Доминго, в самой французской метрополии их было очень мало. На самом деле, согласно юридической конвенции и национальному мифу, «во Франции вообще не было рабов». На практике же они всегда были: они приезжали в метрополию вместе с белыми хозяевами на протяжении всего XVIII века. Их количество было невелико, возможно, не более нескольких тысяч за раз, но их присутствие тем не менее вызывало беспокойство, которое в 1770-х годах привело к созданию специального свода законов, известного как Police des Noirs[22]; целью которого было отслеживание, нормативное регулирование и надзор за «черными». Это во многом отражало практику белых плантаторов в колониях, которые внедряли все более витиеватую систему законов для регулирования жизни порабощенных и свободных темнокожих людей. Законы Police des Noirs сосредотачивались в основном на мерах наблюдения: они регламентировали перепись темнокожих и представителей смешанных рас во Франции и создали первую официальную систему удостоверений личности для контроля за их прибытием и отъездом25.

В Police des Noirs отразились тревоги, связанные с самим присутствием цветных людей во Франции. Кроме того, эти законы породили опасения, что темнокожие «загрязнят кровь» и «обезобразят» население. В целом это законодательство, как отмечает один из его современных исследователей, «было попыткой закрепить практику исключения порабощенных людей из состава населения французской метрополии, взятой в качестве социального, политического и биологического коллективного тела». Возникшее понятие расы не было центральным концептом в этом социальном исключении, которым оно станет в XIX веке, кроме того, совершенно очевидно, что существовала «корреляция между расиализацией и неравенством», а новые антропологические и естественно-исторические представления о том, как люди африканского происхождения вписываются в природный порядок, подчеркивали их сущностную отсталость, варварство и вырождение. Таким образом, вполне возможно было согласиться с влиятельным французским натуралистом Бюффоном в том, что все человечество принадлежит к одному виду, и в то же время прибегнуть к теориям воздействия окружающей среды или стадиального развития, чтобы акцентировать внимание на том, что некоторые народы являются менее развитыми. Поэтому, как однажды выразился покойный гаитянский интеллектуал Мишель-Рольф Труйо, «неевропейские группы были вынуждены становиться объектом различных философских, идеологических и практических схем», каждая из которых «предполагала и утверждала, что в конечном счете одни люди были более развиты, чем другие». Короче говоря, во Франции, как и везде, цвет равенства был в подавляющем большинстве случаев белым26.

Разумеется, во Франции были не только несогласные с набирающим силу научным консенсусом относительно сущностного отличия женщин, но и те, кто противостоял попыткам сместить небелое население мира на более низкие ступени человеческого развития. Кондорсе и другие говорили о темнокожих и рабах как о своих «братьях», рассуждая, что «природа» наделила их «тем же духом, тем же разумом, теми же добродетелями, что и белых». Другие осуждали стремление европейцев оправдать империю, a Société des Amis des Noirs (Общество друзей темнокожих), основателями которого были Кондорсе и революционер Жак-Пьер Бриссо, и аналогичные группы в последние годы Старого режима работали над сокращением (хотя и не прекращением) работорговли. Опираясь на идеи английских и американских аболиционистов, представители общества выступили в Национальном собрании в 1790 году с призывом именно к этому. Как признавал Кондорсе и его единомышленники, такие как аббат Анри Грегуар, рабство столь же противоречило универсалистским претензиям Декларации прав человека и гражданина, как и идеалам американской Декларации независимости27.

Попытки лишения гражданства и прав свободных людей смешанных рас (gens de couleur) были еще более кровопролитными. Только в Сан-Доминго насчитывалось около 30 тысяч представителей смешанных рас, владевших собственностью, а нередко – и рабами. С момента созыва Генеральных штатов они отстаивали свои интересы в Париже, обратившись в августе 1789 года к Национальному собранию с требованием о тех самых свободе и равенстве, о которых говорилось в Декларации и которые были дарованы белым людям. Некоторые депутаты поддержали их позицию, и эта поддержка только возросла, когда появились новости об идеализме таких личностей, как Венсан Оже, темнокожего мужчины, который вернулся в Сан-Доминго из Парижа в конце 1790 года, чтобы возглавить восстание в поддержку прав gens de couleur. То восстание было жестко подавлено, а Оже и его последователи подверглись пыткам и публичной казни, но это лишь усилило симпатию к их начинаниям. Однако среди депутатов симпатии к белым рабовладельцам и их представителям оказались еще сильнее. Последние не желали идти на компромисс с цветными людьми. Как следствие, Национальное собрание в основном уклонялось от решения проблемы предоставления гражданства людям с другим цветом кожи, сделав