Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

могли получить в него доступ. То, что было верно в отношении масонов, было верно и в отношении нации в целом. Чтобы стать ее членом, нужно было к ней принадлежать. Выяснение того, кто именно был подходящей кандидатурой, оказалось чрезвычайно сложной задачей, которая до сих пор не решена. Но в XVIII веке многие, а точнее подавляющее большинство, состояли в обществе, но не были его частью. И хотя осознание этого заставляло одних, оспаривая равенство равных, бороться за включение в общество в качестве полноправных граждан, другие предпочитали оставаться в стороне. Когда темнокожие братья африканской масонской ложи Принса Холла получили отказ, попытавшись в качестве друзей присоединиться к своим белым собратьям, сочувствующий белый священник сказал им: «Правда в том, что [белым] стыдно быть травных с черными». Холл направил усилия на возвращение своих людей в Африку, где, по его словам, цветные люди могли бы наконец «жить среди равных»74.

Многие даже самые просвещенные и благонамеренные белые в Соединенных Штатах были готовы согласиться с этим, поддержав движения по «репатриации» темнокожих в Африку ради решения дилеммы рабства в своей стране. Во многом та же логика распространялась и на коренных американцев, которые, как и другие цветные люди, подвергались сегрегации, когда трудная работа по их интеграции терпела крах. В резервациях они могли быть в лучшем случае как афроамериканцы в Африке – «отделенными, но равными». Но они не смогли бы стать согражданами или братьями в меняющемся порядке Соединенных Штатов, как не стали бы они и друзьями75.

7. Уравнивание

Коса равенства и Французская революция

Французские революционеры придумали множество названий для своего головокружительного изобретения. Сначала гильотину назвали эпонимически, по имени доктора Жозефа Игнаса Гильотена – человека, предложившего национальному собранию Франции построить и применять ее. Это было в октябре 1789 года. Но механизмы государства двигались медленно. Первый рабочий прототип был установлен и введен в эксплуатацию только весной 1792 года, и тогда наблюдатели стали более изобретательными. Ее называли то «национальным тесаком», то «национальной бритвой», а затем, когда в сентябре Франция провозгласила себя республикой, а в январе следующего года отправила на плаху свою самую знаменитую жертву, короля Людовика XVI, она стала «топором народа», «топором закона»1.

Одному из самых восторженных сторонников этого инструмента, радикальному журналисту Жак-Рене Эберу, его способность вершить правосудие и возмездие внушала некий священный ужас. «Сент-гийотин» – таким новаторским термином он нарек это устройство: каратель предателей, хранитель закона. Хотя Эбер был атеистом и сам был принесен ей в жертву в 1794 году, другие, похоже, разделяли его квази-религиозное благоговение перед изобретением, называя его «небесной гильотиной», «святой гильотиной» и даже молясь ему в своего рода зловещей литании: «Святая Гильотина, защитница патриотов, молись за нас! <.. > Святая гильотина, избавь нас от тиранов!»2

«Естественное равенство между тремя сословиями». Гравюра, созданная анонимным художником, 1789 г. Знамя провозглашает: «Трепещите, аристократы!», а отрубленные косой головы подкрепляют это предупреждение. Национальная библиотека Франции

Однако из всех ярлыков, появившихся во время Французской революции, один наиболее показателен как в отношении первоначальной концепции гильотины, так и в отношении связанных с ней устоявшихся ассоциаций. И врагам, и друзьям она была известна как «коса равенства». Уравнивая королей и аристократов, она поражала претенциозность, сбивая спесь с мужчин и женщин. Она была оружием слабых, которые становились сильными, помогала униженным в их попытках возвыситься и наказывала тех, кто осмеливался подняться над остальными. Это было отражено в популярной песенке революционных ударных отрядов, санкюлотов, звучавшей в 1793 году и перекликавшейся с жестокими интонациями призывов Иисуса в Евангелиях от Матфея (23:12) и Луки (14:11) унизить гордых и возвысить смиренных:

Мы должны укоротить гигантов

И поднять низкорослых до их высот.

Когда все мы будем на одном уровне,

Тогда мы обретем истинное счастье.

Ilfaut raccourcir les geants

Et rendre les petits plus grands

Tons a la meme hauteur

Voila le vrai bonheur.

Niveler («уравнивать») и niveleur («уравнитель») были во французском языке неологизмами. Они появились во времена революции, первоначально в знак уважения к подстригавшим живые изгороди английским левеллерам XVII века, но первые упоминания о них восходят к Ветхому Завету и мышлению римлян, для которых глагол aequo/aequare означал и «уравнивать», и «выравнивать». Но французские термины вскоре приобрели собственные отличительные ассоциации. Как указано в словаре революционных неологизмов в 1796 году, «уравнитель» – это «синоним рубанка, выравнивателя, оператора гильотины или якобинца [aplanisseur, egaliseur, guillotineur, jacobin]». Конечно, кроме гильотины, были и другие способы выровнять плоскость, другие способы «сделать равным». Но коса прекрасно отразила то, что и современники, и потомки считали самым крайним проявлением этого процесса3.

«Кинжал патриотов – топор закона».

Гравюра Жана Батиста Лувиона, Париж, 1 793 или 1794 г.

Надпись внизу: «Предатели, смотрите и трепещите, [топор] не прекратит действовать, пока вы все не лишитесь жизни».

Национальная библиотека Франции

Признаться, обращение к гильотине как к образу равенства может показаться извращенным – стремлением свести высшие идеалы революции к сопровождавшему ее кровопролитию. В конце концов, есть и менее чудовищные образы, из которых можно выбирать. В своем иконографическом энтузиазме революционеры экспериментировали со многими из них, представляя равенство как целомудренную девушку, «покровительницу французов»; как сладострастную богиню, увенчанную рогами изобилия или фасциями правосудия; или как простого рабочего, призванного заменить королей и королев на шахматных досках и игральных картах старых времен. Более того, равносторонний треугольник с плотницким отвесом, пленивший масонов во всем атлантическом мире в XVIII веке, продолжал использоваться на протяжении всей Французской революции как вездесущий символ уравнительного равенства, инструмент, с помощью которого неровные поверхности можно сделать справедливыми и истинными. Его подхватили и во французской колонии Сан-Доминго, куда также пришла Французская революция и превратилась в могучую локальную революцию.

«Покровительница французов», 1 794 г.

Гравюра Пьера Гийома Александра Бельжамба.

Равенство представлено в виде молодой женщины, с равносторонним треугольником и отвесом. Национальная библиотека Франции

Бывшие порабощенные и представители смешанных рас утвердили свое место в мире как равные, что привело к первому в истории успешному восстанию рабов и созданию независимого государства Гаити. Наконец, французский tricolore, трехцветный флаг красного, белого и синего цветов, сразу же вызывал ассоциации с главными терминами великой революционной троицы – liberté, égalité и fraternité[21]. Лилейно-белый был выбран при разработке флага в 1789 году как цвет королей Бурбонов; красный и синий представляли цвета