Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

– «псевдоаристократией». Однако было очевидно, что это явление все же продолжает существовать. Идеи о «естественной аристократии» в действительности были центральными в республиканских размышлениях, восходящих к античности, и республиканцы XVII и XVIII веков неоднократно прибегали к этому термину и концепции. При всех разговорах о равенстве в отношении власти и имущества Гаррингтон был непреклонен в своей вере в существование «естественной аристократии, распределенной Богом по всей совокупности человечества», и задача этой аристократии – руководить. В самом деле, цель уравнивания условий состояла не только в том, чтобы гарантировать, что ни один человек не сможет купить или доминировать над другим, исходя из понимания того, что владение собственностью является фундаментом свободы, но и в том, чтобы позволить этим естественным аристократам конкурировать на равных условиях. Смысл республики, как утверждали и греки, и римляне, в том, чтобы позволить таланту процветать, а лучшим людям – править. Лишите их особых привилегий и показных титулов, и истинная аристократия человечества выйдет из тени, чтобы занять свое законное место в обществе. Если Пейн высмеивал аристократию [nobility] Старого Света за ее «недееспособность» [no-ability], то подлинное равенство возможностей выявило бы истинную аристократию талантов, заслуг и добродетели, всегда сокрытую в человеческой среде. Александр Гамильтон, которого Адамс называл «незаконнорожденным отродьем торговца виски [sic]», был убежден, что «есть выдающиеся люди во всех слоях общества, которые поднимутся в самых невыгодных условиях, получат уважение, должное по их достоинствам, не только со стороны классов, к которым они принадлежат, но и общества в целом. Дверь должна быть в равной степени открыта для всех». Он твердо верил, что «пока собственность остается разделенной довольно равномерно, а значительная доля информации проникает в общество, народное избирательное право будет возвышать достоинства даже из безвестности»56.

Гамильтон, однако, предупреждал в другом месте, что по мере того, как «богатство будет расти и накапливаться в руках немногих… положение вещей будет отклоняться от республиканского стандарта». Но по крайней мере на тот момент относительное равенство республики помогало избирателям выявлять и вознаграждать действительно лучших. Дэвид Рэмси, историк из Южной Каролины и член Континентального конгресса, указал на ту же динамику, когда писал о преимуществах американской независимости в ее вторую годовщину в 1778 году, что «все кабинеты открыты для достойных людей, в каком бы положении они ни находились» и что «бразды правления государством может взять в свои руки сын самого бедного человека, если он обладает способностями, отвечающими этой важной должности». Привлекая как можно больше талантливых людей и предоставляя им возможности на равных условиях, американцы выявляли бы скрытых среди них естественных аристократов57.

Правда, комментаторы расходились во мнениях относительно того, были ли атрибуты естественной аристократии приобретенными или врожденными, продуктом обучения, упорства и опыта или гениальностью и природным даром, изначально заложенными в человека. Споры велись на протяжении всего XVIII века. Сторонники первой точки зрения, как правило, соглашались с шотландцами Дэвидом Юмом и Адамом Смитом, которых внимательно читали и которыми восхищались в Америке. Юм указывал, что «по своей физической силе и даже по умственным способностям и задаткам, пока они не развиты образованием, все люди почти одинаковы». Смит в «Исследовании о природе и причинах богатства народов», как известно, утверждал, что «различие между самыми несхожими характерами, между ученым и простым уличным носильщиком, например, создается, по-видимому, не столько природой, сколько привычкой, практикой и воспитанием». «Различные люди, – также писал Смит, – отличаются друг от друга своими естественными способностями гораздо меньше, чем мы предполагаем»58.

Джон Адамс, в свою очередь, колебался в этом вопросе. Временами он был близок Смиту, подчеркивая, что «гениальность» – продукт обстоятельств, который свободно рассеян по миру, проявляясь даже в тех, кто «сажает кукурузу, развозит устриц и убивает оленей». Однако в других случаях он настаивал на прерогативах рождения. В этом отношении он не отличался от своего интеллектуального героя, римского государственного деятеля Цицерона, который никогда не давал определенного ответа на вопрос, рождаются ли естественными аристократами или все же ими становятся. Однако в любом случае конечный результат был очевиден. Сливки общества поднимутся на вершину. Как риторически вопрошал Адамс: «Была ли и будет ли когда-нибудь нация, в которой все равны по природным и приобретенным качествам, по добродетелям, талантам и богатству? Ответ всего человечества отрицательный»59.

Предположение Адамса о том, что неравенство результатов, даже несмотря на равенство прав, неизбежно, разделяли многие. Государственный деятель, ученый-правовед и впоследствии помощник судьи Верховного суда Джеймс Уилсон выразил эту мысль лаконично: «Когда мы говорим, что все люди [созданы] равными, мы не имеем в виду, что это равенство относится к их добродетелям, талантам, склонностям или умениям. Во всех этих отношениях существует, и для целей общества должно существовать, значительное неравенство между людьми». Следует отметить, что Вильсон был творцом печально известного компромисса «трех пятых», согласно которому порабощенные считались «тремя пятыми» от одного человека при распределении мест в Палате представителей. Мы можем с сожалением сказать, что он знал толк в неравенстве. Но на самом деле эта мысль была менее спорной, чем его компромисс. Для американцев XVIII века, так же как и для римских стоиков или христиан предыдущих эпох, равенство творения не означало равенства результата. Язык достоинств служил для них, как и для Цицерона, удобным оправданием разрыва между слоями общества. Если бы люди действительно были равно одарены при рождении, то различия, возникавшие между ними, будь то статус, богатство или политическая власть, вполне можно было бы представить как уместные и заслуженные. Они шли на пользу обществу, утверждал Уилсон, побуждая людей к борьбе и конкуренции за вознаграждение60.

Напротив, те, кто был больше всего озабочен обеспечением равенства результатов в последующие века, бывали еще более настойчивыми, говоря о неравенстве рождения. Ведь если конкуренция между людьми изначально происходит на неравных условиях, то принцип справедливости требует, чтобы они получали в соответствии с их потребностями, а не способностями, что исправляло бы, так сказать, ошибку природы. При всех своих рассуждениях о равенстве наших далеких предков Руссо фактически придерживался этой же позиции. Хотя то, что он называл «естественным или физическим» неравенством, состоящим в «различии возраста, здоровья, телесных сил и умственных или душевных качеств» между людьми, не имеет большого значения в естественном состоянии, эти естественные различия оказывали своего рода мультипликативный эффект в обществе. «Так незаметно обнаруживает свое возрастающее значение естественное неравенство наряду со складывающимся [в результате общественных процессов] неравенством», – писал он. «Различия между людьми, углубляясь в силу различия внешних обстоятельств, делаются более ощутимыми, более постоянными в своих проявлениях и начинают в той же мере влиять на судьбы отдельных лиц». Смысл общественного договора, по