Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

всех сил старались словом и делом утвердить свое равенство. Но прежде всего потому, что тезис «все люди созданы равными» был, как хорошо понимал Джефферсон, одним из гармонизирующих сентиментов того времени, христианским общим местом на протяжении веков и фактом, вновь подтвержденным современной моногенетической наукой Бюффона. Реакция Рэмси была далеко не единственной враждебной реакцией на строки Джефферсона – федералисты даже обвиняли его в богохульстве! Джефферсон же был упрям и толстокож. Но он знал достаточно, чтобы понять, что отрицание изначального равенства темнокожих людей – это позиция, которая может вызывать сомнения67.

Но что касается этого очевидного противоречия, то оно вовсе не было противоречием – по крайней мере, если рассматривать его в контексте и в терминах средств, с помощью которых равенство в XVIII веке было заново изобретено и введено в действие. Утверждение о том, что «все люди созданы равными», прочно вошло в философию стоиков, римское право и христианскую теологию при полном принятии рабства. Многообразные виды социального исключения всегда занимали центральное место как в этих, так и в республиканских традициях, на которые опирались Джефферсон и отцы-основатели. В XVIII веке были разработаны дополнительные концептуальные ресурсы, включая бюффоновскую науку, концепцию прогресса цивилизации в конъектурной истории, а также теорию достоинств и правления лучших, которые укрепили неравенство в мире и еще больше примирили его с идеей равенства творения. Мир, где все люди созданы равными, был миром, где одни народы процветали, а другие отставали, где одни накапливали богатство, статус, власть и престиж благодаря добродетели и таланту, а другие нет, где мужчины главенствовали над женщинами, а господа над рабами, и где естественные аристократы соперничали, чтобы заменить аристократов прежних времен. В общем, это был мир, в котором неравенство возникало из самого равенства.

Это возвращает нас к вездесущему символу равенства XVIII века, масонскому треугольнику, и симитеровской формулировке «E pluribus unum» для братьев и друзей новой нации. Масонские ложи, по сути, как в Новом Свете, так и в Старом, были главными лабораториями эпохи для переосмысления равенства. Космополитичные по своей концепции, как и первоначальный проект Большой печати Симитера, они принимали в свои ряды представителей разных народов, заселяя городские центры по всему атлантическому миру. Все же, за некоторыми исключениями, во Франции, Германии и Гааге, эти братства были, как следует из самого слова, в подавляющем большинстве мужскими, а в Соединенных Штатах – исключительно мужскими. В XVIII веке существовали ложи темнокожих масонов, самая известная из которых была организована в Бостоне революционером Принсом Холлом, но состоявшие в них братья редко смешивались.

Вступить в братство могли люди разных религиозных конфессий – религиозная терпимость была почитаемой ценностью для масонов, – но почти всегда это были люди христианского происхождения, пусть и не всегда непоколебимой христианской веры. Социальное положение их членов варьировалось в некоторых пределах – в Англии и на континенте дворяне присоединялись к ним в значительном количестве, – однако в целом братья принадлежали к среднему и зажиточному классам, впрочем, были и людьми с имуществом и некоторым капиталом, которые занимали или стремились занимать боле

е высокое положение в обществе68.

Брат Принс Холл, основатель первой черной масонской ложи в Америке. В 1777 г. Холл написал петицию в законодательное собрание штата Массачусетс, подписанную другими свободными темнокожими, в которой содержалось требование освободить порабощенных, а также призыв к соблюдению естественных прав, «дарованных в равной степени всему человечеству».

Нью-Йоркская публичная библиотека / Арт-ресурс, Нью-Йорк

В относительно замкнутых пределах масонского храма или зала братья участвовали в создании нового порядка на века, они строили этот порядок подобно великим зодчим пирамид и соборов, от которых, как они утверждали, произошли. Как пишет один из ведущих историков масонства, «в “храме”, в закрытом круге избранных, масоны [были] одними из первых европейцев, которые рассматривались как равные» и которые осознанно обсуждали свое (не)равенство. Так было и в Америке. Плотницкий уровень, который братья носили на груди, сослужил им добрую службу, ведь в стенах ложи «все Масоны, как Братья, находятся на одном Уровне», как гласил устав масонов, составленный Джеймсом Андерсоном в 1723 году. Работа, известная как «Конституция Андерсона», одна из старейших масонских конституций, была впервые опубликована в Лондоне, но в 1734 году была переиздана в Филадельфии Бенджамином Франклином, в тот самый год, когда он стал великим мастером ложи Св. Иоанна, расположенной в этом городе69.

Несмотря на свой высокий титул, Франклин знал, что под бдительным оком провидения члены общества должны относиться друг к другу как к равным, отбросив различия в статусе, звании, происхождении и могуществе, которые являлись определяющими в других местах. Работая вместе, они писали конституции и нормы права, голосовали и дискутировали, устанавливали ценности и нормы гражданского общества. В общем, как говорится в другой ранней масонской конституции, на этот раз французской, ложи были местом, где «сладость Равенства, поддержки, взаимопомощи» могла быть признана и воплощена в жизнь70.

Масоны внутри своих сообществ заботились друг о друге, поддерживали друг друга и помогали друг другу финансово. Они постоянно прибегали к языку братства и братской дружбы, а также употребляли алкоголь в значительных количествах, чтобы укрепить между собой связь. Вполне закономерно, что первая масонская ложа Америки была основана в таверне «Виноградная гроздь» в Бостоне в 1733 году. Как и в Англии, где первые масоны часто встречались в пабах, в Америке братья поднимали бокалы и произносили длинные тосты, обхватывая 71 друг друга руками за плечи и распевая веселые песни.

Этот образ забористого мужского единения вызывает в памяти современные американские студенческие братства в той же степени, что и братские ордена XVIII века. Но также он служит полезным напоминанием о том, что масоны, как и любой другой частный клуб, с самого начала действовали в соответствии с динамикой исключения и включения. Язык братства и дружбы усиливал эту динамику, подчеркивая отличия от тех, кто снаружи, и одновременно маскируя различия между теми, кто внутри72.

Правда, можно задаться вопросом, насколько эффективной эта маскировка была в действительности. В Европе, как утверждают историки, о рангах редко забывали по-настоящему. Более того, сложные иерархии масонов с их длинной лестницей классов и орденов, кульминацией которых является звание «досточтимого мастера», укрепляли язык различий, даже если сами члены ложи это отрицали. Один американский масон удачно выразился, написав, что орден «не признает никаких рангов, кроме приоритета достоинств, а его единственная знать – это аристократия добродетели»73.

Однако то, что в одном случае является достоинством, в другом может показаться привилегией. Так, несомненно, казалось многим, кто стоял за стенами храма. Орден братьев в конечном счете был эксклюзивным клубом: не все