Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

Это век «изобретения равенства», которое стало «кредо» революционеров по обе стороны Атлантики и «проверкой истинности идей XVIII века». Некоторые ученые, правда, отодвигают хронологию немного назад, чтобы учесть ранние истоки Просвещения, Славную революцию или потрясения Гражданской войны в Англии. Другие переходят в начало XIX века, чтобы рассмотреть все масштабы эпохи Атлантических революций с ее более поздними столкновениями на Гаити и в Латинской Америке. Но в широком смысле долгий XVIII век рассматривается как точка отсчета современного равенства – место взрыва, отголоски которого ощущаются и по сей день7.

У этой точки зрения есть веские причины. Долгий XVIII век действительно породил новые открытия, новые процессы, новые идеи и даже новую моду, которая сделала разговоры о равенстве привлекательными. Сама широта этой привлекательности делает задачу объяснения ее происхождения трудной. Едва ли стоит удивляться тому, что историки придумали множество объяснений.

Одни историки, следуя за великими мыслителями XIX века Алексисом де Токвилем и Карлом Марксом, утверждают, что либо централизация государства, либо зарождающийся капитализм направляли процесс разрушения социальных привилегий и различий, создавая новое общество равных. Но независимо от того, была ли движущая сила в конечном счете политической, экономической или некой комбинацией этих двух факторов, в долгом XVIII веке определенно появились новые формы общения. В кофейнях, салонах, академиях, масонских ложах и других местах встреч люди по-новому взаимодействовали друг с другом. Экономические возможности коммерческого общества позволяли делать карьеру тем, кто талантлив, и объединять людей разного социального положения. Благодаря развитию индустрии моды, особенно в Лондоне и Париже, эти люди становились все более похожими друг на друга в плане одежды и внешнего вида. Смешиваясь на публичных променадах, они стирали социальные различия, благодаря чему стало возможным представить себе общее гражданское равенство8.

Другие историки сосредоточены на вопросе о том, как новые теории Просвещения и радикального Просвещения об общей человечности, моральной равноценности людей и естественных правах человека ускорили наступление равенства в долгом XVIII веке. Было даже выдвинуто гениальное утверждение, что рост и популяризация жанра романа в то время привели к возникновению новых практик чтения, которые развивали эмпатию к незнакомцам, позволяя мужчинам и женщинам «думать о других как о равных себе» или похожих на себя в фундаментальных аспектах7.

Наконец, в последнее время некоторые утверждают, что равенство вовсе не было западным изобретением: скорее оно было идеей, заимствованной у коренных жителей. По мере того, как европейцы вступали в более тесный контакт с различными народами Нового Света, они встречались с формами социальной организации, которые были явно более равными, чем их собственные, и, казалось, позволяли взглянуть на человечество в его первозданном виде. Это заставляло задаваться вопросами о том, во что превратилось «цивилизованное» человечество10.

Очевидно, что в течение долгого XVIII века имело место множество инноваций, и это говорит о том, что ни одно каузальное объяснение не может полностью описать возникновение новых идей о равенстве в это время. Нововременное представление о равенстве, можно сказать, было сверхдетерминированным по своему происхождению.

Однако все эти разговоры о новизне могут также сбивать с толку, поскольку они мешают нам оценить силу притяжения прошлого, увидеть, что равенство было не столько изобретено в этот период, ex nihilo[17]; сколько заново создано из материалов, которые не были такими уж сверкающе новыми. Подобно почтенному равностороннему треугольнику, которым издавна восхищались христиане, или утверждениям о братстве и дружбе, которые были переосмыслены, чтобы представить многих как одного, равенство не было ни таким новаторским, ни таким новомодным, как может показаться на первый взгляд. Концепции, так или иначе, несут в себе свое прошлое. Но несмотря на все инновационные силы, давшие толчок и импульс равенству в XVIII веке, инерция истории была сильна.

Мы можем лучше оценить этот факт, вернувшись в Филадельфию 4 июля 1776 года. Решение о создании комитета по оценке эскизов Большой печати было, разумеется, не единственным постановлением, принятым Континентальным конгрессом в тот день. Гораздо более известно другое совместное начинание Томаса Джефферсона, Бенджамина Франклина и Джона Адамса – Декларация независимости с ее звучным заявлением о том, что «все люди созданы равными». Американцы всегда считали эти слова революционными – смелым заявлением о приверженности отцов-основателей радикальному «новому утверждению», как говорил Авраам Линкольн сначала четыре года, а затем семь лет спустя в маленьком городке Геттисберг, всего в 220 километрах к западу от Филадельфии. Линкольн выступал в период братоубийства, в разгар Гражданской войны, когда американцам, как сетовала на свою эпоху Декларация, приходилось выступать в роли «палачей своих друзей и братьев». Он призвал их продолжать «незаконченную работу», начатую Декларацией, вторя теме, которую он поднял двумя годами ранее в речи, произнесенной в Индепенденс-холле в Филадельфии, когда отметил, что Декларация – это обещание будущему: «придет время – и груз будет снят с плеч людей, и у всех будут равные возможности»11.

Декларация, безусловно, служила источником вдохновения на протяжении многих лет. Хотя афроамериканцы, такие как проповедник из Коннектикута Лемюэль Хейнс, впервые написавший ответ на Декларацию в 1776 году, склонны были прочитывать ее как документ, обличающий лицемерие и несостоятельность белых, они также видели в ней источник «спасительных принципов», как, например, Фредерик Дуглас в своей знаменитой работе «Что для раба значит Четвертое июля?» (What to the Slave Is the Fourth of July), написанной в 1852 году. Но их белые современники в XVIII веке были склонны воспринимать эти слова по-другому. Для них Декларация была не столько векселем, выданным будущему, или хартией прав личности, сколько вмешательством в международное право, оправдывающим выход из состава Британской империи. При таком прочтении естественное равенство созданных равными вряд ли было чем-то примечательным. Более того, это было своего рода клише12.

В конце концов, в христианском мире утверждение Линкольна считалось трюизмом задолго до этого. Еще в Средние века, как мы видели, тезис папы Григория Великого о том, что природа породила всех людей равными, считался «аксиоматическим», то есть самоочевидным. Теоретики естественного права раннего Нового времени то и дело ссылались на этот тезис – на самом деле это происходило так часто, что в 1631 году главный апологет абсолютной монархии Роберт Филмер жаловался, что «предполагаемое естественное равенство и свобода человечества» приобрели статус «истины, не подлежащей сомнению». Филмер, несомненно, преувеличивал. Но показательно, что в том же XVII веке другой великий защитник английских королей, Томас Гоббс, взял за свою отправную точку естественное равенство в естественном 1 з состоянии.

Как и великие антагонисты Гоббса и Филмера – Элджернон Сидни и Джон Локк. Сидни, чья книга «Рассуждения о правительстве» (Discourses Concerning Government, 1698) была настолько влиятельна в Америке XVIII века, что его называют «забытым отцом-основателем», считал «естественное