Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

нынешние комментаторы усматривают в них своего рода отправную точку, исток, от которого можно проследить современные доктрины гражданского, политического, материального и даже гендерного равенства и который в конечном счете ведет к нам. Эти комментаторы сходятся во мнении, что именно с сектами, подобными левеллерам, следует связывать возникновение современного «эгалитаризма»65.

Христианские представления о равенстве, конечно, не могли не повлиять на будущее. Однако нам следует рассматривать эти притязания XVII века не как новое начало, а как продолжение процессов, начавшихся давным-давно, как предродовые схватки традиции, которая всегда была беременна возможностью рождения чего-то нового. Самые радикальные сторонники равенства во времена Английской гражданской войны продолжали выражаться на языке спасения и благодати, искупления и греха, который издавна ограничивал христианскую рефлексию. Они были проникнуты милленаристскими ожиданиями отношений, которые будут выстроены вместе с нашим восстановлением и обновлением после скорого возвращения Христа. Сообщество равных, которое они представляли себе, должно было неизбежно стать сообществом избранных. Даже левеллеры, открытые и демократичные во многих отношениях, не могли представить себе в качестве полноценных земных равных женщин, слуг и нищих, не говоря уже о роялистах и иностранцах. Это служит напоминанием о том, что христианское равенство за пределами райского сада, в этом или следующем мире, всегда зависело от социального исключения. И формы, которые придут ему на смену в последующие века, в этом отношении не будут отличаться.

Однако сам факт появления равенства на горизонте во многом был обусловлен этими разнообразными усилиями христиан. На протяжении веков христиане превратили равенство в моральное благо, наделив его сакральным статусом, даже когда они пытались объяснить и оправдать его отсутствие на земле. Бог создал нас равными; Бог задумал своих возлюбленных равными. Единственные и уникальные в каждом отдельном случае, мы, тем не менее, все одинаковы. Разумеется, те, кто трудился, чтобы восстановить то, что человечество утратило, трудились на праведных основаниях, не так ли?

Даже самые непреклонные смогли признать силу этой мысли, которая всплывала в самых неожиданных местах. Размышляя о Троице в конце XVII века, не кто иной, как Жак-Бенинь Боссюэ, католический епископ французского города Мо – и непримиримый враг многочисленных форм того, что он считал протестантской ересью, – плавно перешел от равенства трех лиц Бога к равенству всех людей. Подобно тому, как Иисус мог сказать Отцу: «Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе», так и люди должны признать, что все мы едины по природе и все мы «из одного и того же куска глины». Мы несем образ Бога в наших душах. «Пусть милосердие уравняет все в соответствии с посланием святого Павла о том, что мы должны установить равенство», – утверждал Боссюэ. В пример он приводил последователей ранней Церкви, у которых было «одно сердце и одна душа» и которые не владели никакой частной собственностью. «Все было для них общим». «Утешение и несчастье, добро и зло – все должно быть равным между братьями», – утверждал Боссюэ. Для достижения этого «тот, кто богат, должен восполнять то, чего не хватает бедному, чтобы, как повторяет апостол, все были сведены к равенству»66.

Придворный проповедник Людовика XIV и теоретик абсолютной монархии, Боссюэ едва ли был революционером. Его призывы к богатым смирить гордыню и безвозмездно помогать бедным основывались на представлении о христианском милосердии и любви, в соответствии с которым неравенство в мире принималось, пусть это представление и ставило неравенство под сомнение. Мы не обязаны разделять более поздние взгляды Анри Сен-Симона, утопического визионера, который в начале XIX века поставил Боссюэ в заслугу то, что тот обратил «всеобщее внимание на идею равенства» и тем самым сделал инъекцию «революции» в кровь французской нации. Тем не менее, мы можем по крайней мере признать за Сен-Симоном некоторую преувеличенную проницательность. Ведь размышления широкого круга христиан, таких, как Боссюэ, католиков и протестантов, во Франции и других странах, действительно привлекали внимание к равенству на протяжении веков.

Это внимание породило противоречивые, а порой и сбивающие с толку мнения. Ведь в целом христианские взгляды на равенство могут быть как «предвосхищающими», так и «антипатичными». То есть они могут использоваться для поддержания земных усилий по восстановлению и воссозданию утраченного нами равенства в предвосхищении грядущего более равного мира, но также они могут быть использованы для противодействия этим усилиям – через подтверждение и принятие неравенства Града Человеческого, которое будет преодолено лишь в некотором отдаленном будущем в другом измерении, Граде Божьем. Христианство, как и верования осевого времени, предлагает возможности для того, чтобы сделать и то и другое, и с момента своего возникновения оно действует именно таким образом в обстановке напряженности, которое сохраняется и по сей день67.

Эти противоречия были очевидны уже в XVII веке. Вскоре после того, как английские радикалы стали проповедовать о наступлении равенства на земле, ярый кальвинист Уильям Хаббард в 1676 году заметил из своего конгрегационалистского прихода в Ипсвиче, штат Массачусетс, что «нельзя вообразить себе ничего более далекого ни от здравого смысла, ни от истинной религии, чем мысль, будто если мы все были равны при рождении и будем равны после смерти, следовательно, мы должны быть таковыми и в течение наших жизней». Однако, несмотря на ограниченность воображения Хаббарда, другие люди начали заниматься именно этим, причем на его собственном заднем дворе. Соединив религию, разум и республиканские размышления, они вернули равенство из его классического и христианского прошлого и переосмыслили его так, чтобы оно в большей степени соответствовало условиям современной им жизни, и обновили формулу «все люди созданы равными»68.

6. Братство

Переосмысление равенства в эпоху Просвещения

На заседании в Филадельфии под вечер 4 июля 1776 года Континентальный конгресс постановил, «чтобы доктор Франклин, мистер Дж. Адамс и мистер Джефферсон составили комитет по подготовке Большой печати Соединенных Штатов Америки». Бывшим колониям, а ныне новообразованным штатам, требовался знак, символ их коллективных усилий, и в течение последующих недель комитет рассматривал различные его варианты. Среди них был и тот, что предложил художник и полимат Пьер Эжен дю Симитера. Женевец по происхождению, Симитер в юности покинул Европу и провел более 10 лет, путешествуя по Ямайке и Вест-Индии, делая зарисовки и собирая экземпляры для коллекции, которая в итоге станет основой первого американского музея естественной истории. Судя по всему, он прибыл на американские берега в 1764 году и проводил время в Бостоне и Нью-Йорке до того, как поселился в «городе братской любви», Филадельфии – название которой происходит от греческих корней phileo («любовь») и adelphos («брат»). К 1776 году он был видным представителем большого франкоязычного сообщества города, востребованным портретистом и членом Американского философского общества. Будучи космополитической фигурой,