Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

Библиотека Хоутона, Гарвардский университет[15]

С первых дней существования ранней Церкви последователи Иисуса задавались вопросом о том, как будет выглядеть это восстановление, и усердно работали, чтобы его добиться. Исполненные Святого Духа, апостолы делились своими материальными благами, как и своей любовью – в общинной жизни и делах милосердия – как братья, сестры и как равные. Бесчисленные монахи и монахини следовали аналогичному призванию, живя в общинах в добровольной бедности. Конечно, под руководством настоятеля или настоятельницы и в соответствии с правилами ордена (ordo). Но между собой они пытались, пусть и небезупречно, культивировать милосердие в братстве и сестринстве, живя в равенстве и без статусных различий в ожидании того, каким будет мир, когда Христос вновь придет во славе, чтобы судить живых и мертвых и восстановить праведных, вернув их к состоянию полноты46.

Что повлечет за собой это восстановление? Новый Иерусалим, небесный город на земле, должным образом упорядоченный – так, чтобы последние стали первыми? Миллениум, тысячелетнее царствование, которое будет предшествовать Парусии, возвращению Христа, как предполагается в Книге Откровение Иоанна Богослова? Время процветания и мира, когда зависть и злоба исчезнут? Церковь давала своим последователям множество поводов для размышлений, порой неожиданных. Например, внимательные читатели «Декрета Грациана» (Decretum Gratiani, или Concordia discordantium canonum), главного источника канонического права, составленного в XII веке монахом-бенедиктинцем Грацианом, обнаружили бы любопытный отрывок, ошибочно приписываемый папе I века Клименту I. В этом отрывке подтверждалось широко распространенное мнение, что частная собственность есть следствие греха. Еще сильнее шокирует то, что это мнение относилось и к женам! «У друзей все должно быть общим. И, вне всякого сомнения, супруги также причисляются ко “всему”», – отмечалось в нем со ссылкой на авторитет Платона, «мудрейшего из греков». По этой логике, в период нашей безгрешности существовали и коммунизм, и свободная любовь, и мы можем рассчитывать на то, что вновь обретем их после своего перерождения47.

Народное воображение, безусловно, было готово к подобным мыслям. «Средневековые фантазии об идеальной жизни», как отмечает один из исследователей, были весьма распространенными, прежде всего среди простых людей. Сочетая в себе представления, почерпнутые из христианского образного ряда, с легендами и фольклором о местах изобилия и непринужденности, таких как щедрая Страна лентяев (англ. The Land of Cockaigne), они порождали яркие истории об удовольствиях для каждого. Они варьировались от голодных мечтаний о молочных реках и кисельных берегах до фантазий о родах без боли или сексе без греха или до пробуждающих аппетит видений индеек и гусей, которые влетают, уже зажаренные, в открытые рты. Неизменно они представляли собой mundus inversus – перевернутый мир, сильно отличающийся от того, в котором жило большинство людей с их иерархией, голодом и тяготами. В народном воображении Небесный Иерусалим был «городом мира, равенства и изобилия»48.

Чаще всего эти грезы служили просто фантазиями компенсации, идиллиями возмещения за репрессии, осуществляемые за грехи. Они были способом выпустить пар, таким же как ежегодные фестивали и шаривари, когда привычные правила нарушались, а общество переворачивалось с ног на голову. Они имели свои аналоги в художественной литературе, в том числе в популярном в XIII веке «Романе о Розе» Жана де Мёна, где речь шла о золотом веке и безгрешном государстве до появления частной собственности, и в «Книге о Граде женском» Кристины Пизанской, размышлениях о королевстве, где правят женщины, столетиями утверждающие, что «человеческая неполноценность или превосходство не определяются половыми различиями»47.

Но фантазии могут также приводить к попыткам воплотить их в жизнь, а в случае с милленаристским воображением – к более конкретным «стремлениям восстановить Эдемский сад» и ускорить пришествие Небесного Иерусалима. Разжигая мечту о том, что потерянный рай может быть восстановлен, милленаристское воображение вернулось к мифу об изначальном равенстве, чтобы бросить вызов доминированию в настоящем как предвестию грядущего мира. «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто дворянином был тогда?» – предположительно вопрошал радикальный проповедник Джон Болл в своей проповеди, произнесенной во время восстания Уота Тайлера в Англии в 1381 году. Действительно ли эти слова принадлежат ему, доподлинно неизвестно. Но человек, записавший эти строки, современник Болла, английский летописец Томас Уолсингем, также утверждал, что Болл начал свою проповедь со ссылки на теологическую доктрину о природном равенстве людей: «От начала все были созданы равными по природе» («Ab initio omnes pares creatos natura»). Независимо от того, произносил ли Болл именно эти слова, ясно, что эти строки широко распространились не только в Англии, но и по всему континенту, и современники почерпнули из них то самое послание, которому веками учила сама Церковь: Адам и Ева были свободны и равны от рождения, а господство, возникшее в результате грехопадения, было следствием греха. Теперь, когда эти грехи должны быть смыты – по крайней мере, так считали милленаристы, – необходимо приложить все усилия, чтобы ускорить создание нового эгалитарного сообщества, которому суждено в результате прийти к процветанию. Таким образом, ссылка на более «равное» прошлое служила основой для критики «неравного» настоящего и создавала образ грядущего восстановления50.

Христианская милленаристская мечта периодически всплывала на поверхность в Средние века и раннее Новое время, но никогда она не проявлялась так эффектно, как во время всплесков протестантской Реформации, а также последовавших за ними в XVI и XVII веках революций и войн. Эти комплексные события оказали многоплановое влияние на христианское мышление о равенстве, а также на его практику, и историки сегодня начинают понимать это все более отчетливо. Но в своей основе Реформация обострила и выдвинула на первый план ряд вопросов, которые нас занимают на протяжении всей этой главы: в каком состоянии были созданы дети Божьи? как мы можем восстановить это состояние, если это вообще возможно? как люди должны относиться друг к другу, пытаясь его достичь?51

Чтобы подойти к этим вопросам, можно вместе с Мартином Лютером спросить: «Как люди обретают спасение?» Ведь именно этот вопрос волновал монаха-августинца, который в юности приложил необычайные усилия, чтобы спасти свою душу. Он подвергал тело лютому холоду, чтобы умертвить плоть; он молился каждый час дня и ночи; он совершал бесчисленные добрые дела и бесконечно каялся – все это в попытке подняться по Лестнице существ, чтобы приблизиться к Богу. Пока в своих стремлениях он не осознал, что все подобные усилия тщетны.

Как гласит легенда, около 1517 года во время занятий в большой «башне-клоаке» монастыря в Виттенберге Лютер пережил озарение. Он понял, что люди никогда не смогут спастись сами. Их может «оправдать» (исправить) только Бог. Вскоре Лютер пояснил суть этой мысли. Спасение является даром, заветом и предложением, а не