Жизненный путь митрополита Вениамина (Федченкова). 1880–1961 - Ростислав Просветов

Настроение не только спокойное, но и наклоняющееся в твердость… А утром радостно было, что я принял такое решение (о принятии «Декларации»). Если же и подкрадываются, как воры, обратные мысли, то душа считает их — от лукавого и быстро отгоняет. Слава Богу!»

Выдерживая строгий пост в монастыре, владыка знал, что принятое им решение может лишить его всего. Но он не отчаивался: «А сколько раз мне приходилось переживать, как совершенно пусты и даже трудны заботы о богатстве и вообще личных вещах… — пишет он. — Не хочет этого душа. Вот и мяса не ем, и молока не пью, яиц не вкушаю, и даже постного масла почти не вижу, — а жить не труднее, а легче. Не нужны мне ни коровы, ни свиньи, ни куры, — а лишь хлеб, горячая вода (без чаю) и масло постное».

В своем дневнике епископ Вениамин размышлял над судьбами народа в России и Промыслом Божиим: «10 лет советское правительство у власти, и никто ничего не может поделать. Значит, так Богом дано. И впереди ничего не видно, кроме безосновательных надежд <…> Теперь Господь допустил безбожную власть — за наше маловерие: жнем, что сеяли XVIII и XIX столетия! Посему должно принять сию власть, как от Бога. И ревновать лишь о Православии. <…> А возражают: это же не "цари" в России… Да не все ли равно?! Конечно, все равно… <…> Конечно, прав митрополит Сергий… И это так все просто и несомненно, как бы очевидно… А здешние — опять не послушались его, как не послушались и Патриарха в 1922–23 году… И тогда, и теперь они не верят России и Церкви ее, а верят лишь себе…»

Владыка замечает, что русские христиане, рассеянные по всему миру, лояльны по отношению к власти во всех странах, независимо от политического строя. «Нигде (даже в Сербии) русские не вмешиваются не только делом, но даже и сердцем в то, что делается в государстве; и совершенно по совести подчиняются всякому режиму… Вот это и есть лояльность… Почему же они так возмущаются против совершенно подобного же требования советской власти?» При этом лояльность должна быть искренней и не быть «по необходимости», потому что такая лояльность есть ни что иное, как «скрытое сопротивление». И владыка Вениамин восхищается подвигом митрополита Сергия, принявшего лояльность к советской власти: «Какое же великое дело сделал митрополит Сергий! Поистине историческое… Даже мировое — перевернуть мысли всех… Это дело огромной души христианской! Дело глубочайшего ума! Плод великого страдания!»

Владыка тоже страдал и воочию убеждался от приехавших из России, что страдания очищали их от страстей. Он пишет: «Откровенно сказать, по отношению к советской власти я не считаю ее правильной по существу и исторически верной. Правильную позицию приняла вся наша Родина и наша Церковь: признала советскую власть». А по поводу эмиграции замечает: «Мое наблюдение над всей эмиграцией давно убедило меня тысячами фактов, что вся наша беда происходит от неправильной духовной установки, от недостаточной религиозности и от самочинного неверия в Православную Церковь». «Суть христианства совсем не в переустройстве общественной жизни (а кто хочет, пусть перестраивает), — продолжает он, — а в явлении благодати спасающей: "явися бо благодать, спасительная всем человеком" (Тит. 2, 11)». А без страданий, без Креста этого не будет. «После некоторого недолгого времени и моего пребывания за границей м[итрополит] Сергий позовет меня к себе», — пророчески замечает владыка. Тогда и сбудется завещание Святейшего Патриарха — «послужи народу!»

И еще несколько тезисов из дневников владыки этого периода можно здесь привести: «"Живоцерковников" страшно беречься. Вообще никак не гнаться за количеством, то есть если придется здесь жить». «Не так живи, как хочешь. По-видимому, мне нужно жить в миру… Все (и всё) так говорят… Иное не удается… И сердце уже видит это».

Молитва, пост, мучительные размышления и душевное напряжение вновь завершились для владыки Вениамина знаменательным сновидением. Он записывал:

«Будто я в каком-то большом городе российском. Лето… Я живу в домике одноэтажном. Справа от меня ограда высокая. И дальше храм. Я заведую детьми — учащимися разных возрастов, причем дети одни живут вне ограды, другие — внутри ее. Но те и другие вместе, под моим управлением.

В городе ждут прибытия некоего высокого духовного лица — как будто бы Патриарха, едва ли не м[итрополита] Сергия, повсюду великая любовь к прибывающему.

Мы с учащими и учащимися тоже в ожидании — вне ограды. Он должен прибыть к нам. Мы выстраиваемся в два крестных хода; внеоградные дети имеют всё: и хоругви, и фонарь со свечой, а главное — КРЕСТ. Я облачился в мантию архимандритскую будто бы. Смотрю: у 2-го (внутриоградного) крестного [хода] ничего нет, кроме хоругвий… Как? Почему? Я приказываю немедленно бежать в храм за всем этим. Но посланные страшно медлят. Бегу сам… Нет креста. Алтарь заперт…. Ищу подсвечника: справа стоит убогий, но со свечой… Схватываю, кому-то отдаю… Ищу икон, не сразу вижу… Налево, около стены, наконец нахожу: икону Казанской Божией Матери (4x6 вершка) в дешевенькой серебряной оправе с искусственными бумажными цветами вверху… Слава Богу! Передаю какой-то незнакомой, ласковой и робкой, небольшого роста старушке. Она улыбается. Берет… Ищу другую. Рядом другая икона — св. Гермогена, очень большая (16x12 вершков). Деревянная, с позолотой чеканной. И тяжелая… Но я ее схватываю легко и тоже передаю какой-то другой женщине, со словами: "Тяжелая, но ничего: помогу и сам!"

Они ушли с иконами. Ищу опять креста… Нет нигде… Пора уже выходить… Скоро и Патриарх прибудет. Выхожу из храма в мантии. Храм не заперт. Слышу колокол гудит. Огромный приятный голос… Вдруг чаще зазвонили: значит, прибыл ожидаемый святитель. Спешу…

Вдруг подходят два молодых человека, схватывают меня с развязною улыбкою. В руках у них по долоту.

— Куда вы? — спрашиваю.

— В храм! За бриллиантиком… Помните, мы вместе вставляли его?!

Воры. Я их бросаю с раздвоенною мыслью: позвать ли кого-либо на помощь — они хотят из какой-то иконы выковырять бриллиант…

"Бегу". То есть хочу бежать, но ноги едва волочатся. Боже! Боже! Я тогда хватаюсь за какие-то столы руками, лишь бы сдвинуть себя. Но подвигаюсь черепашьим шагом… Делаю усилия… А звон продолжается… И недалеко будто ограда, а не доползу! Не дотащусь! Ах! если бы скорее! Скорее! Сил нет. Ноги волочатся. будто бы сто пудов на них! И… проснулся… Было часов 5–6 утра.

Смысл открылся тотчас же такой. Город — Россия. За оградой — эмиграция. И те и другие дети —