Жизненный путь митрополита Вениамина (Федченкова). 1880–1961 - Ростислав Просветов

Вдруг кто-то говорит:

— Патриарх идет.

А точно они и ранее ждали его. Мы все выходим наружу. Я среди группы.

Глядим — почти над землей двигается Святейший Тихон… В мантии архиерейской, в черном монашеском клобуке (не в белом патриаршем куколе). Сзади него в стихаре послушник поддерживает конец мантии. Больше никакой свиты… И не нужно: души больные; пышность излишняя непереносна им.

Смотрим мы на приближающегося Святителя и видим, как на его лице светится необычайно нежная улыбка любви, сочувствия, жалости, утешения… Ну, такая сладкая улыбка, что я почти в горле ощутил вкус сладкого…

И всю эту сладость любви и ласки он шлет этому народу… Меня же точно не замечает… И все приближается…

И вдруг я ощущаю, как в сердцах окружающих меня крестьян начинает что-то изменяться: они точно начинают "отходить", оттаивать. Как мухи при первых лучах весеннего солнца… Я даже внутри своего тела начинаю ощущать, будто у них и у меня "под ложечкою" что-то начинает "развязываться", расслабевать… "Отпускает"… После я узнал, что в этом месте у нас находится нервный узел, так называемое "солнечное сплетение" (куда и "подкатывает" при горе)…

И в глазах их начинаю читать мысли:

— Гляди-ка! Святейший-то улыбается… Значит, еще дышать-то можно, стало быть!

И легче, легче становится им, бедным, загнанным, а Святейший все приближается и все сильнее им улыбается. Лицо его обрамлено рыжею бородою.

И когда он подошел уже совсем близко, я увидел, как лица моих соседей тоже улыбались, но еще очень, очень немного…

— Вот только теперь, — пронизала меня мысль, — им что-нибудь можно сказать; теперь они стали способны слушать: душа оттаяла. А там, в избе, и думать нельзя было о поучениях…

И понял я, что сначала надо пригреть грешную душу, — и уже после выправлять… Святейший мог это: он очень любил этих грешных, но несчастных детей своих… И любовью отогрел их. Понял я, что раньше и невозможно было говорить с ними (мне), а потому и не нужно было. Потому мы и молчали в избе. И подивился я великой силе, какую имеет любовь!

…Святейший приблизился. Кажется, мы, во всяком случае — я, поклонились ему в ноги. Вставши, я поцеловал у него руку. Она мне показалась мягкою, пухлою. Я впервые представился ему как епископ, но странное дело: он не придавал этому никакого значения; будто не замечал меня. Это показалось мне даже прискорбным. А вся любовь его направлена была к этому скорбящему, подавленному простонародью.

Наконец, не выдержав, я решаюсь обратиться к нему с безмолвным вопросом (без слов, а сердцем; но его сердце чует, о чем я думаю):

— Владыко! Ну что же нам делать там (за границею, то есть по вопросу о разделении Церкви между митр[ополитом] Антонием и митр[ополитом] Евлогием)? Куда же мне идти?

Он сразу понял вопрос, но, по-видимому, ничуть не заинтересован был им, даже скорее прискорбно ему стало. Улыбка, сиявшая доселе, исчезла. Я ждал ответа… Какого? Можно было сказать ему: иди к митр[ополиту] Антонию, или, наоборот, — к митр[ополиту] Евлогию, или что-либо в этом стиле вообще по поводу разделения… Но ответ был совершенно неожиданным, какого никак не придумать: "Послужи народу".

Вот какие поразительные и неожиданные слова сказал мне Святейший: ни о митрополитах, ни о разделении, ни об юрисдикциях, а о службе народу… именно "народу", то есть "простонародью". Недаром в избе были одни лишь "мужики" (и мой отец — бывший крепостной крестьянин)… И не сказал: "послужите", а в единственном числе: "послужи". Это относилось ко мне лично. И тогда вдруг мне стало ясно толкование слов Патриарха: "И чего вы, архиереи, ссоритесь между собою? Разве дело в вас? Ведь весь вопрос — в спасении народа, и именно простого народа. Спасется он, все будет хорошо, не спасется — все погибло. Что могут генералы без солдат?"

И вдруг весь спор из-за власти поблек… Теперь от меня требовался ответ, и — к стыду моему! — я почувствовал и трудность, и скучность серой работы среди этого "простонародья", с которым я молчал в избе. Какое-то искушение овладело мною; и я, точно подневольный раб, решил сделать попытку отклонить Крест…

— Владыко! — "говорю" я сердцем. — А мне предлагают архиерейское место!

И что-то представилось мне в виде огромного храма: я — в мантии… Поют, но храм пустой… Иду к алтарю… Святейший вдруг сделался грустным; и в его взоре я прочитал:

— Неразумные вы, неразумные! Ну, что пользы в архиерействе, если некому служить? Ведь не народ для архиереев, а архиереи — служители Божии для народа.

И мне стало очень стыдно… я уже готов был бы взять свои слова обратно, — но увы! — поздно: они были сказаны. Тогда Патриарх добавил:

— Ну, уж иди к Антонию…

"Ну уж", то есть из двух худших путей (по сравнению со "служением народу") выбирай сравнительно лучший… Потом что-то упомянуто было о монастыре, далее — что-то забыто… в тумане… Конец — не виден… Патриарх исчез.

Я оказался в доме (может быть, в той же избе: не знаю)… Гляжу: лежат св[ятые] мощи Иоасафа Белгородского, покрытые пеленою… Я подхожу к ним приложиться. А за мною идет архиеп[ископ] Владимир [Тихоницкий] (в Ницце). Знакомый мне священник о. А. (в Х[опо]ве) открывает пелену. Гляжу: святитель лежит, как живой. Я приложился и говорю архиеп[ископу] Владимиру:

— Смотрите, смотрите: святитель — живой.

И отошел к изголовью. А св. Иоасаф протянул руку назад и ласково похлопал меня по правой щеке. Видение кончилось. Я проснулся.

Таков был сон. Прошло после того несколько месяцев. Я читал одному знакомому этот сон (записка-то потерялась). И вдруг мне пришел вопрос: "А по какой связи здесь оказался св. Иоасаф?".

Я посмотрел заметку времени, когда видел сон; и оказалось, что было или под день св. Иоасафа, или в день его памяти (4 сентября ст. ст.). Подозрительное совпадение.

Это еще больше укрепило меня в мысли, что сон не случайный. Я послал его к старцам на Афон; оттуда мне ответили:

— Сон знаменательный! — но подробностей не объяснили…

Я же понял его в том смысле, что мне нужно ехать в Россию — "служить народу"».

Спустя год, в день памяти святителя Иоасафа владыка записывает в дневнике: «День для меня исключительный: память свт. Иоасафа Белгородского <…> И от него мне в Париже еще досталась часть поручи (символ действия управления), а в Кадетском корпусе дал один юноша часть (1/2) скуфьи, освященной на его главе (символ рассудительности! О если бы хотя половина!).

Как же встречаю я этот день? А ведь святые в