Жизненный путь митрополита Вениамина (Федченкова). 1880–1961 - Ростислав Просветов

Карловцах шла активная работа по подготовке к новому Архиерейскому Собору Русской Церкви за рубежом. Синод, возглавляемый митрополитом Антонием, претендовал на главенствующую роль в управлении Церковью за границей. С этим не мог согласиться митрополит Евлогий, который действовал согласно указу Патриарха от 1922 года. Дело осложнялось и неясностью ситуации в Советской России. В отличие от Синода, митрополит Евлогий сразу же признал митрополита Петра (Полянского) Местоблюстителем Патриаршего престола и начал его именование. Митрополит Антоний указывал, что владыка Евлогий должен списываться с Архиерейским Синодом по важным церковным вопросам. «О! как пусты эти споры из-за власти!… — замечает епископ Вениамин в своем дневнике. — Но за ними скрывается борьба разных настроений и воззрений». «Как все равно в Карпатской Руси — "юрисдикция" губит все дело, — продолжает он, — так и нам из-за власти вредить вере? Хорошо ли это?»

«Карловчане» продолжали с недоверием смотреть на сотрудничество «парижан» с организацией YMCA, считая ее масонской. Требовали утверждения Устава богословского института и контроля над ним, считая профессорский состав там слишком либеральным. «Вот академия, — говорил владыка Вениамин митрополиту Антонию, пытаясь умирить их с митрополитом Евлогием. — С какою кровью и потом нам достается это дело; а между тем не только ни одной ласки или поддержки, — кроме Вашего письма в "Возрождение", — а только окрики, запросы, обвинения, подозрения. А последний Собор опять о жидомасонах, требованиях от профессоров и так далее. И у нас руки опускаются. Работать неохота. Как-то в комнате моей было не подметено. И вдруг мысль: что же теперь подметать? Все равно, одни лишь преследования будут. Хоть уходи от дела. А мы и устав свой прислали с митрополитом Евлогием, и убеждали его идти навстречу, не бояться вас… На поверку же выходит, что его мнительность справедливее нашего доверия».

Летом 1926 года митрополит Евлогий не согласился с решением большинства иерархов и покинул Архиерейский Собор, возмутившись тем, что их решение поменялось на следующий день. Непосредственным поводом для этого стало желание епископа Тихона (Лященко), викария митрополита Евлогия, стать независимым правящим епископом в Германии. Собор сперва поддержал Евлогия, а затем встал на сторону епископа Тихона.

Не утихали и политические страсти. Если Франция считалась прибежищем левых течений, то в Сремских Карловцах возобладали правые монархисты. «Вот так происходили в свое время расколы между Востоком и Западом, — признается владыка Вениамин. — Теперь мне это стало яснее». В беседе с митрополитом Антонием он восклицал: «Ведь совершенно очевидно, что большинство эмиграции не идет с партией монархистов <…> Отсюда ясно, что ваша связь с одними правыми отрезает от себя большую часть эмиграции, делает ее отрезанною, чужою или даже враждебною для Церкви. Это крайне вредно. И левых не нужно отметать от Церкви». Он отрицал «упорный консерватизм» и даже признавал это опасным у архиепископа Феофана (Быстрова) и епископа Серафима (Соболева). Раскол казался неизбежным. За взаимными обвинениями вскоре последовали взаимные прещения и запрещения в церковном служении. Н.М. Зёрнов отмечает: «Самым удивительным было разительное сходство психологии крайне правых и крайне левых. У них было то же желание морально замарать своего идеологического противника, обвинив его в продажности (и непременно американцам), та же смесь самоуверенности, невежества и клеветы». Осудили архиереи на Соборе 1926 года и Русское студенческое христианское движение. Это только сблизило Парижских иерархов и пастырей со своей паствой. «Все единогласно сплотились вокруг иерарха, назначенного патриархом Тихоном управлять приходами в Западной Европе», — вспоминает секретарь движения Н.М. Зёрнов.

Епископ Вениамин все больше чувствовал себя чуждым для эмиграции с ее политическими разногласиями. Через одного своего знакомого владыка решил связаться с советским торгпредством в Париже по вопросу возвращения на Родину. «Оттуда передали мне, чтобы я заполнил анкету, где одним из пунктов было осуждение Белого движения. Я отказался от этого и просил передать следующее:

— Могу написать лишь о своем признании советской власти, а в церковном отношении буду подчиняться митрополиту Сергию [Страгородскому]», бывшему тогда заместителем Местоблюстителя Патриаршего престола. «Все это дело велось с тайного согласия моего начальника по Богословскому институту митрополита Евлогия».

Торгпредство согласилось на условия владыки, связалось с Москвой, и через три дня оттуда пришло разрешение выдать ему советскую визу для въезда в Советский Союз. «И мне предложено было явиться к шести часам вечера уже лично в торгпредство и подписать там нужные документы, — вспоминает он. — Но в двенадцать часов дня митрополит Евлогий с нарочным присылает мне письмо, где пишет (приблизительно): "Дорогой Владыка! Именем Божиим умоляю Вас: откажитесь от поездки в Россию. Слухи об этом как-то проникли уже в ряды эмиграции и вызывают лишь большой соблазн, что архиерей едет в Советскую Россию. Оставайтесь здесь, а мы Вам найдем более важный пост. Прошу ответ дать по телефону". Меня не интересовал "новый пост", но упоминание имени Бога — вот что остановило мое внимание. Подумав, я пошел к телефону и сказал о согласии своем. Закрыв трубку, я невольно разрыдался, вышел в институтский сад и так четверть часа гулял со слезами. А перед вечером сообщил по телефону о своем отказе.

— Почему? — спросили у меня.

— К моему сожалению, я не могу объяснить этого по телефону. Но только сердечно благодарю вас за все хлопоты и полученное разрешение.

И доселе я часто жалею об этом отказе. Многое в моей жизни пошло бы иначе. Но сделанного не воротишь. Одно лишь успокаивает, что я это сделал ради упоминания имени Божия да исполнил мольбу старшего. По нашему учению, из послушания не выйдет дурного. А может быть, и добро получилось?»

Нельзя сказать с уверенностью, что ожидало владыку в случае его возвращения на Родину. Но известно его искреннее ощущение при архиерейской хиротонии положить свою жизнь за Христа. Об этом он не раз вспоминал.

Владыка вскоре принял назначение на должность настоятеля русского прихода в городе Бела Церква на северо-востоке Югославии, а также законоучителя русского кадетского корпуса. Вспоминая об этом и сравнивая свое законоучительство в Донском корпусе двумя годами ранее, он пишет: «Кадеты-казаки и их преподаватели были проще, демократичнее, цельнее. И не так играли в реставрацию. Но в "Русском" корпусе эта сторона была гораздо сильнее, и это было труднее переносить. Вечная игра под царский режим… И здесь были люди хорошие, и корпорация учителей хорошая. Но дух "старого режима" тяготел над всеми нами». «Атмосфера непрерывной политики в корпусе, постоянное ожидание "вот-вот" были мне трудны, — продолжает владыка, — и я отпросился у митрополита Антония "на покой". Он сказал мне: "Да вы и двух недель не проживете на покое". Я ответил: "Что Бог даст". И прожил более