Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

В конце церемонии нам вручили рукописное свидетельство о браке на арамейском языке с указанием наших еврейских имен.

«Хана бат Гитель» – «Ханна, дочь Гитель». Гитель – еврейское имя моей матери. В самом низу кетубы – оттиск гербовой печати, лагерный штемпель Терезиенштадта.

После церемонии мы пригласили друзей на кофе и торт. Большой торт приготовила госпожа Блау, начальница Адольфа по кухне. Большинство друзей подарили нам стихи. От Евы, женщины, рядом с которой я сидела на работе со слюдой, получили цветы. Оказалось, Адольф знал Еву еще по Берлину, когда оба работали в еврейской общине. Ева тоже была защищена работой со слюдой, ее не депортировали. Цветы она обнаружила на лужайке на окраине Терезиенштадта, в ранее запрещенной части, там, где город граничил с полями и пастбищами для коров. Цветы, по ее словам, с риском для жизни протащила между ног пасущихся коров. «Чтобы у вас был свадебный букет». Она и не знала, как называются такие цветы, и поэтому мы называли их просто «коровьими цветами».

После свадьбы нашли общую комнату в доме, где у меня был чулан. Нам всегда было ясно, что мы станем жить вместе только после свадьбы. Не хотелось быть одной из многих парочек, которые нашли друг друга в Терезиенштадте, а затем расстались. Хотелось начать новую жизнь, с самого начала.

Комната только для нас! Мы пытались быть как можно более нормальными в этой по-прежнему абсурдной ситуации. Мы были супружеской парой. Ходили на работу каждый день – причин не делать этого не было. По вечерам забирали еду из кухни. Между тем Терезиенштадт был полупустым, но повседневная жизнь продолжалась. Мы ждали, когда нас увезут. А до тех пор просто действовали как раньше.

30 июня, через четыре дня после нашей свадьбы, Адольф получил телеграмму от сестры Ильзе из Америки. Она пришла с военной почтой и была адресована властям Терезиенштадта с просьбой разыскать Адольфа. Как мы узнали позже, Ильзе каждый день просматривала газеты, где публиковались списки выживших. Однажды она наткнулась на имя Адольфа в немецкоязычной газете «Нью-Йоркер цайтунг».

В тот момент, когда он держал телеграмму в руках, изменилось все. То, что он нашел сестру, подарило ему новую цель в жизни. Мать спасти не смог, и это мучило его каждый день. А теперь снова появилась надежда. У него все еще была семья.

Для Адольфа все стало совершенно ясно. Он твердо решил эмигрировать.

Он больше не хотел жить среди людей, которые убили его мать.

Я так уверена не была. Я знала, что поеду с Адольфом куда угодно. Однако по собственной воле никогда не выбрала бы Америку. По крайней мере, не так быстро. Втайне я думала, как бы выглядело возвращение в Берлин. Осознанным размышлением это не назовешь. Мне просто казалось странным, что я больше никогда не увижу свой город, свою родину. Когда я узнала, что знакомая возвращается в Берлин, я дала ей письмо. Оно было адресовано Кемплерам, Фазаненштрассе, 70. Я надеялась, что они все еще там. Это была осторожная попытка восстановить связь с Берлином – и с людьми, которые так много сделали для меня.

Теплым летним днем в начале июля мы выехали из Терезиенштадта – в вагонах для скота. На этот раз они должны были отвезти нас на свободу. Нас не беспокоило, что это вагоны для скота. Мы думали, что все могло быть только лучше.

Немного вещей, которые у нас остались, погрузили. Взяла я и велосипед. Потом мы сели в вагоны. Двери закрыли, и мы двинулись с вокзала со скоростью пешехода. Я радовалась, что ничего не видно. Это было ненастоящее прощание. Не хотелось испытывать никаких чувств. Просто смотреть вперед. Одна глава закончилась, вот и все. Новая глава началась.

На полу вагонов были разложены матрасы, на которых мы могли сидеть. В нашем вагоне были наш друг Курт и другие, кого мы знали. В какой-то момент мы обнаружили, что двери не заперты. Мы раздвинули щель пошире и выглядывали наружу.

Мы видели, как мимо пролетали деревья, луга и поля, чувствовали воздушный поток. Пахло сеном и летом.

– Вот это разница! – заметил Курт. – Прямо удовольствие в отличие от наших предыдущих поездок в вагоне для скота!

Путешествие по железной дороге не заняло много времени, оно прошло через Прагу в Пльзень. Там, на границе советской и американской зон, ждали американские военные грузовики – солдаты армии США, которые должны были доставить нас в лагерь для перемещенных лиц в Баварии.

Мы с нетерпением ждали поездки на грузовиках. Наконец-то можно было лучше увидеть местность. Мы ехали через Богемский и Баварский леса. Горы, ширь, от которой отвыкли мои глаза после всех этих лет, проведенных в Берлине, сначала ограниченных комендантским часом, а затем скрытых в мрачных комнатах, а после серыми стенами Терезиенштадта. Наши прогулки в Лейтмериц были чем-то иным. Мы всегда возвращались в лагерь. Теперь же двигались вперед, с неизвестной целью.

Поездка проходила по извилистым горным дорогам через еловые леса, над которыми низко стояло темно-золотое солнце. Наш друг Курт лежал наверху на брезентовом навесе, закрывавшем грузовое помещение. Он покачивался и наслаждался теплом. Ехали длинной колонной. Наш грузовик был вторым впереди. С одной стороны крутые горные склоны, с другой – такой же крутой спуск в долину. Наконец мы достигли перевала. Теперь все шло под откос. Дороги были крутыми. Внезапно мы почувствовали странный запах.

– Тормоза! – крикнул кто-то. – Тормоза перегорают!

В этот момент водитель прямо перед нами потерял управление. Грузовик съехал вперед, много пассажиров выпало и покатилось по склону вниз. Наш водитель рванул руль и въехал в отвесную скалу. Курта, который все еще лежал на крыше, выбросило наружу. Все мы вылезли и подбежали к нему, но тот уже поднялся на ноги.

Курт не пострадал и сразу же убежал с другими мужчинами вниз по склону горы. Оттуда слышались крики.

Остальные грузовики успели вовремя затормозить, но на крутом склоне лежали раненые из первой машины. Они истекали кровью, стонали и кричали. Наконец мы услышали сирены, прибыла полиция и несколько машин скорой помощи, чтобы доставить пострадавших в госпиталь. Курта тоже взяли, вопреки его желанию. Он был весь в крови, но санитары не поняли, что это кровь пострадавших, а не его собственная.

Меня словно оглушили. Я не могла поверить, что, возможно, некоторым пришлось умереть таким образом в первый день на свободе.

Ночь мы провели во временном жилище, на электростанции у