Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

– Это все для меня одного?

Все это и правда было только для него, к тому же последней едой, которую он получил на этом корабле, поскольку позднее заболел морской болезнью.

К полудню мы были далеко в море. Вечером, когда лежали в каюте, корабль начал страшно раскачиваться. Мне было тяжело в темной каюте. Тошнило. Я выбежала на палубу. Там у перил уже стояло несколько человек, в том числе доктор Кон. Через некоторое время я спустилась вниз и села на скамейку перед нашей каютой. Закрыв глаза, я старалась не думать о тошноте. Вдруг почувствовала, как кто-то сел рядом. Это была Герда. Я оперлась головой о ее плечо – так мы сидели и ждали, когда корабль перестанет раскачиваться или ночь наконец закончится. Потом мимо скамейки прошел американский матрос.

– Почему вы не спите? – спросил он.

– У моей подруги морская болезнь, – ответила Герда.

Американец исчез. А потом вернулся с большим металлическим ящиком, который поставил к нашим ногам. Тот был полон яблок, апельсинов и огурцов.

– Огурцы, – сказал он по-английски, показывая на огурцы. Затем поднял большой палец, кивнул нам и оставил наедине с ящиком.

Я съела столько огурцов, сколько смогла, и действительно помогло.

И все равно не спалось, казалось, ночи не будет конца. Мы все еще сидели около каюты, моя голова у Герды на плече.

– Рассказать, почему я снова могу ходить? – внезапно спросила Герда.

И рассказала мне о своей судьбе.

Приехала из Праги. До Терезиенштадта ходила совершенно нормально. Потом с родителями попала в гетто, куда уже депортировали ее брата с первой бригадой рабочих. Через некоторое время умер отец. Ее брат, который обучался в Праге архитектуре, рисовал агитационные плакаты для СС, изображал Терезиенштадт таким, каким его должен был видеть мир. Но даже эта работа не стала защитой. Он отправился на транспорт на восток.

Остались только Герда и ее мать.

В это время Герда начала хромать. Ее тело сопротивлялось потере отца и брата. Сама она ничего не могла с этим поделать. Нужно было функционировать, выживать, смириться с судьбой. Но тело этого не принимало.

Несмотря на хромоту, Герду назначили на сельскохозяйственные работы. В это время я впервые увидела ее в комнате ожидания в госпитале.

Это был сентябрь 1944 года, когда отправляли много транспорта: мать Герды попала в список, ее должны были депортировать на восток. Герду все еще защищала работа, но не хотелось оставлять маму одну. Уже потеряв отца и брата, Герда хотела остаться хотя бы с матерью. Она добровольно вызвалась на этот транспорт.

Женщины собрали чемоданы. С багажом и многими другими людьми их запихнули в поезд, в длинный ряд вагонов для скота. Поезд отправился. Прошло много времени, в какой-то момент они замедлились. Поезд покатился еще немного вперед и наконец остановился с протяжным писком. На самом верху вагонов был узкий люк. Герда забралась на свой чемодан и приподнялась к нему, чтобы выглянуть наружу. Вдоль всего поезда стояли эсэсовцы, на небольшом расстоянии друг от друга. У многих были собаки на поводках. Название распространилось по всему поезду: «Освенцим». Двери распахнулись, эсэсовцы кричали: «Выходи, выходи!» – сопровождалось это лаем собак. Все выпрыгивали из вагонов. Чуть дальше стоял мужчина, который отправлял людей направо или налево. Герда тоже выпрыгнула и двинулась к этому человеку. Пока шла, она заметила, что все молодые, выглядевшие сильными, шли направо, а старые и немощные – налево.

Тут у Герды пронеслась мысль: она хромает. Ее походка была настолько заметной, что скрыть это от мужчины не удалось бы. Она невольно выпрямила спину. Только сейчас она поняла, что все время идет совершенно прямо, от хромоты не осталось и следа. Когда она пришла на отбор, мужчина сказал: «Направо!» Мать отодвинули налево.

Герда больше никогда не видела ее.

Через несколько дней, вместе со многими сотнями трудоспособных женщин, ее снова погрузили в вагон для скота. На этот раз их везли прочь от Освенцима. Герде пришлось работать на фабрике в Австрии всю холодную зиму 1944–1945 годов, пока ее вместе с оставшимися в живых не отправили на марш смерти на запад, обратно в рейх. Бесчисленное количество людей погибло на этих маршах от голода, холода и истощения. Колонна едва шла вперед. С одной стороны приближались русские, с другой – американцы. В конце концов эсэсовцы запаниковали и бежали. Последних заключенных просто оставили стоять на улице.

Герда справилась, она была свободна. Если бы она хромала при отборе, как делала в Терезиенштадте, то никогда не пережила бы этот день. Но с того момента, как Герда выскочила из поезда на перрон Освенцима, она снова смогла нормально ходить.

И выжила. Все, кто был на этом корабле, выжили. Теперь мы ехали в Америку и покинули страну, где были убиты те, кого мы любили. Большинство из нас выросло в Германии. Но могли ли мы по-прежнему чувствовать себя немцами после всего того, что произошло? Мы ехали в Америку, но станем ли мы когда-нибудь по-настоящему американцами? Мы были никем. Лицами без гражданства. Мы стояли между двумя мирами, как этот корабль, который курсировал туда-сюда между континентами.

Один мир изгнал нас, другому миру мы были не нужны, когда так нуждались в его помощи.

Несколько дней спустя, в шесть утра, нас разбудили. Мы выбежали на палубу. Там, у горизонта, были знаменитые небоскребы. Манхэттен, Нью-Йорк. Прибыли. После долгого ожидания все происходило очень быстро. Приходилось расставаться с друзьями. У нас больше никого не было, кроме них, однако с этого момента каждый пошел своей дорогой. После моего ареста в Берлине «я» снова превратилось в «мы». Теперь же наша общая судьба вновь распалась на отдельные жизни.

Нужно было быстро собрать вещи, позавтракать, вынести чемоданы на палубу. Все бегали по кораблю туда-сюда, обмениваясь адресами.

Так много еще предстояло сделать, что я чуть не пропустила Статую Свободы, которая появилась за бортом корабля. Я как раз шла по палубе в направлении нашей каюты, когда увидела ее. Она стояла там, огромная, но поднималась из воды с почти нереальной легкостью. Я на мгновение остановилась. Статуя Свободы. Она должна быть символом свободы. Наполнен ли этот символ реальным смыслом? Когда нам нужна была свобода, нам ее не дали.

Если бы я стояла на этом месте со своей матерью и братом восемью годами ранее, наверное, я могла бы быть счастлива.

«Как мне написать об этом?»

Свою историю я записывала ночью. Только ночью наступало затишье, которое