Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

мне нужно было, чтобы писать, чтобы появилась глубина мысли. У моей кровати всегда лежали бумага и карандаш. Хотелось запечатлеть каждую мысль, которая приходила. Множество воспоминаний, которые я записывала в те ночи, исчезли бы на утро.

Лишь после смерти мужа я смогла начать рассказывать свою историю. Вместе мы пережили освобождение Терезиенштадта. Тогда мы рассказывали друг другу все, говорили о наших семьях, о годах в Берлине, предшествовавших депортации, нелегальном положении, лагере. Потом уехали в Америку. Мы знали, что пережил другой, и понимали друг друга без слов. У нас была общая жизнь, но у каждого своя боль.

На еврейский новый год в сентябре 1997 года я пошла, как и каждый год в Высокие Праздники, на богослужение в Y, Еврейский культурный центр на 92-й улице на Манхэттене. Но впервые место моего мужа рядом со мной в банкетном зале осталось пустым. Адольф был тяжело болен.

В декабре того же года он умер. Более пятидесяти лет в браке мы всегда были едины. В последний раз «мы» снова превратилось в «я».

Через некоторое время я начала посещать различные мероприятия и курсы Y. В какой-то момент прочитала в программе мероприятий о курсе «Напишите свои мемуары». Написать свои мемуары? Это не для меня. Я не писательница.

У меня есть история. Однако она связана со страданиями и смертью многих миллионов людей. Как написать об этом?

Я поддалась на уговоры и, несмотря ни на что, пошла на этот курс. И теперь сидела в аудитории и слушала истории других студентов. Они писали о своих семьях, детях, внуках, домашних животных.

Даже по прошествии множества дней я все еще не написала ни одного предложения. Как же эти истории отличались от той, которую мне надо было рассказать! Все эти женщины родились в Америке. Они не переживали депортацию и лагерь.

Однажды ночью мне не спалось. Я встала, достала бумагу и карандаш, вернулась с ними в постель и начала писать при свете прикроватной лампы. В темноте и одиночестве моей квартиры в Квинсе я наконец-то смогла дать волю чувствам и воспоминаниям. Если бы муж был жив, я не сделала бы этого. Все чувства и воспоминания были связаны с Германией, а Адольф больше не хотел иметь какое-либо отношение к этой стране. Немцы убили его мать и депортировали его. Он больше не хотел возвращаться туда, даже мысленно.

Разорвала ли я отношения с Германией? Только теперь, после смерти мужа, я поняла, что нет, а между мной и Адольфом существовала разница. Мою семью тоже убили немцы. Но это только часть истории, моей истории. Она отличалась от истории большинства выживших, поскольку была сложнее. Немцы разрушили мою жизнь и спасли ее. Немцы прятали меня, когда я скрывалась, а евреи выдали меня.

Глубоко внутри меня были мысли, которыми я никогда не могла полностью поделиться с мужем.

Мысли о нелегальном положении. Но я все еще не осмеливалась приблизиться к этому времени. И начала с самых старых, самых ранних, детских воспоминаний. С самого начала. Во-первых, написала историю о двух бабушках.

Я писала по-английски. В течение многих лет я редко писала что-то на родном языке. Мы с мужем говорили по-немецки, но использовали повседневный язык. С тех пор как я покинула Германию в двадцать пять лет, я больше никогда не выражала самые сильные, самые глубокие чувства в отношении родного языка.

В семье мы чувствовали себя немецкими евреями, еврейскими немцами. Мы не покинули страну добровольно. Когда начались преследования, мы были почти оскорблены: они имеют в виду нас? Они не нас имеют в виду, мы все-таки немцы! Позже нас часто обвиняли, что мы, немецкие евреи, слишком приспособились, не распознали вовремя знаки времени.

Как мы могли? Мы были частью общества. И не хотели уезжать. Нас отвергли.

В глубине души я не имею гражданства, как и тогда, когда наш иммиграционный корабль прошел мимо Статуи Свободы в июле 1946 года и вошел в порт Нью-Йорка. Я больше не немка. Немцам я была не нужна. Они забрали мой паспорт и мои права. Они убили мою семью. Не имея гражданства, я прибыла в Америку и все еще чувствовала себя лицом без гражданства. Тем не менее я давно могу официально считать себя американкой. Чувствую ли я себя ею? Мне нравится жить в Америке, но благодарить эту страну не за что. Все, что составляет мою новую, вторую жизнь, я создала для себя сама. Америка мне ничего не подарила. Наоборот, тогда, еще в Германии, когда моя семья и я действительно нуждались в помощи, Америка не дала нам ни единого шанса.

Мой дом – Нью-Йорк. Но где моя родина? У меня ее нет, как у других людей. У меня есть родина в прошлом. И это страна, которой больше не существует.

«Это не мой город», – подумала я, когда снова оказалась в Берлине после долгого перерыва. Это случилось в 2003 году. Со дня, когда я проехала в грузовике через ворота сборного пункта на Иранише штрассе, я больше не видела город. И едва узнала его. Многое изменилось. Многое было разрушено во время войны, построили новые дома.

Я побывала во всех местах, которые сыграли важную роль в моей истории. Я искала дом на Нойеер Грюнштрассе, где жили мои бабушка и дедушка. Его больше не было. Дом на Фазаненштрассе, в котором я жила с Кемплерами, все еще существовал. Нашла я и вход в дом, где мы с Гретхен укрывались от бомбежки. Линденштрассе, Кельнский парк, площадь Хаусфогтайплац, Нойе Фридрихштрассе, Нибурштрассе – это совсем другой Берлин, не тот, который я покинула. Так долго этот город существовал лишь в моей памяти. Теперь он снова стал реальностью.

Дом на Скалицерштрассе, 32, выглядел так же, как тогда. Первые шаги к нелегальному положению я сделала отсюда. Обычная оживленная улица, невзрачный доходный дом в Берлине. Я вошла во двор. Серый берлинский задний двор, каких много. Странная смесь узнавания и чуждости. Со странной робостью я смотрела на места, связанные с этими воспоминаниями, дома, тротуар. Худший момент в своей жизни я пережила здесь, на этой улице: момент, когда поняла, что, возможно, никогда больше не увижу свою мать.

Лишь спустя много времени после эмиграции я узнала, что случилось с моей семьей. Уже в Терезиенштадте я предполагала, что матери и брата больше нет в живых – когда прибыли транспорты из Освенцима и мы услышали о газовых камерах. Позже, в Америке, я снова и снова писала всем