Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

себе в коридоре мешками для картофеля. За ними стояла кровать, перед ней – место для столика и стула. Я убрала постель и нашла маленький ящик, который поставила рядом в качестве комода. Первый раз в жизни, с тех пор как я оказалась в лагере, у меня была своя комната, даже если это всего лишь примитивный чулан. Был даже электрический свет: голой лампочки, свисавшей в коридоре со шнура на потолке, оказалось достаточно, чтобы осветить мою комнатку.

Адольф все еще работал на кухне. Теперь, после освобождения, знаменитые «бухты» стали выпекаться чаще, чем раньше.

Один из первых дней, которые я провела в новом жилище, был таким днем пирожков. Рано утром, пока я еще спала, Адольф отправился на кухню и помог при выпечке. Когда тесто было готово и поставлено в угол, чтобы поднялось, он взял маленький кусочек и отнес мне. Положил тесто в мисочку, которая стояла у меня на столе, и снова ушел.

Когда я проснулась два часа спустя, в моем чуланчике чудесно пахло дрожжами. Я встала, подбежала к столу и увидела, что тесто вылезает миски. Я быстро замесила его снова, придала форму длинных батончиков и отнесла в одну из кухонь для выпекания. Час спустя у меня было несколько батончиков белого хлеба – после нескольких месяцев, в течение которых я ела только твердый лагерный хлеб грубого помола. Один из них я отнесла Арнольду Киршбергу, который тем временем все-таки заразился брюшным тифом. Я была уверена, что хлеб помог бы ему выздороветь.

После того как Красная армия прошла мимо, снова настала тишина. Мы ждали, что будет дальше. Терезиенштадт походил на сцену: одни уходили, другие приходили. Там остались только мы, ожидая и наблюдая.

Внезапно появилось множество врачей и медсестер. Первое, что они сделали, – попытались взять брюшной тиф под контроль. Больных перенесли в бараки за пределами лагеря, чтобы эпидемия не распространилась еще дальше. Затем начали срывать с кроватей все соломенные тюфяки, выбрасывать их во дворы и на улицы и складывать в большие кучи, которые затем поджигали. По всему Терезиенштадту горели костры. Грузовики привозили свежую солому, новые одеяла и подушки. Все кровати, всю мебель и деревянные предметы опрыскали дезинфицирующим средством. Наконец-то в лагерь поступили подходящие лекарства.

У каждого, в том числе и у меня, теперь был кусок мыла и тюбик зубной пасты. Впервые за несколько месяцев я смогла вымыться с настоящим мылом и как следует почистить зубы.

Мы видели, как в лагерь въезжали тяжелые грузовики, советские грузовики. Они останавливались у склада с провизией и у всех кухонь и выгружали ящики и мешки. Прошел слух, что они разграбили пункты снабжения вермахта и теперь привозили продукты к нам в лагерь. В мешках и ящиках был в основном рис. С этого времени мы начали получать рис утром, на обед и на ужин. Сестры кормили больных с ложки, чтобы те внезапно не умерли из-за обильной пищи после многолетнего недоедания.

Я тоже поела досыта впервые за много месяцев. Нам давали хороший картофель, незамороженный, и овощи, которые не подгнили и не воняли. Супы были густыми и питательными. Был хлеб, настоящий, с настоящим сливочным маслом! Вещи, которые мы не видели годами.

В то, что произошло потом, верилось с трудом. Люди пришли в лагерь – не врачи, не сестры, не солдаты, совершенно обычные люди из деревень вокруг Терезиенштадта. Они носили свастику на куртках, как мы – звезду, только на спине и намного больше. Это были немцы. Они начали подметать улицы. Опорожняли уборные. Под присмотром русских их заставляли выполнять всю ту грязную и тяжелую работу, которую до сих пор делали мы.

Только в этот момент я поняла, что свободна.

Моя первая мысль: да, Бог существует.

Момент, которого я так долго ждала, пришел. Однако будущее не показалось мне яснее, чем раньше.

Лагерь начал пустеть, но я все еще была там. И Адольф со мной. Вокруг нас было много движения, все больше и больше людей уходило. Чехи, прибывшие с последними транспортами и многие из которых имели в Праге или ее окрестностях супругов-христиан, сразу же уехали домой с русскими войсками. Некоторые отправились в путь самостоятельно. Голландских евреев забрали автобусы.

Я не спешила. Мне нужно было привыкнуть к свободе.

Этому не было конца. Пока одни уходили, другие возвращались. На этот раз – выжившие из Освенцима, почти только молодые люди, которые раньше находились в Терезиенштадте. Они искали близких, старых друзей. Приходили в надежде найти их здесь. Только чаще всего они узнали, что те депортированы. Лишь здесь, в Терезиенштадте, они понимали, что, выжив, остались совсем одни на земле.

Вернулся и Ганс Манассе. Тот Ганс, которого отправили в Освенцим из-за контрабандных зеленых яблок. Мы подружились с группой молодых людей, вместе пришедших из Освенцима обратно в Терезиенштадт, особенно с одним из них, Куртом Когорном. Курт, Ганс Манассе, Арнольд Киршберг, уже выздоровевший, и Роберт Вахс, который был с Адольфом в Вулькове, в эти первые дни после освобождения стали нашей новой семьей.

Я продолжала работать на выдаче белья. Хотя многие ушли, лагерь был полон людей, которых требовалось обеспечивать. Это люди, которые не знали, куда идти. Тысячи, десятки тысяч привезли с родины. Они не знали, где их родственники, выжил ли кто-нибудь из них вообще.

В основном пожилые, для которых могло найтись место. У многих дети или другие родственники вовремя эмигрировали в США или Южную Америку. Стариков, которые выжили, но у кого больше не осталось близких, постепенно стали размещать в домах престарелых. Оставались мы, молодые.

Я видела тех, кто пережил Освенцим и марши смерти. Глаза одного из них рассказали мне о лагерях смерти больше, чем все новости, которые мы сейчас получали. У меня не было надежды, что кто-нибудь из моей семьи жив.

Рука матери вела меня. Это я всегда говорила себе, все эти годы. Я была под ее защитой. И мне удалось. Теперь пришлось смириться с мыслью, что мама мертва. Я всегда чувствовала, что нахожусь рядом с ней – до сих пор. «Береги себя». Это главное. Но не дальше?

У меня не было причин уезжать из Терезиенштадта. Друзья, и особенно Адольф, были самыми близкими людьми, которые у меня остались. И все здесь. Куда мне деваться: обратно в Берлин? В Бразилию к тете Джетти? В Америку, которая не дала нам шанса в то время, когда он был так нужен? Я знала: как только покину лагерь, я больше не смогу гнать от себя