Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

друг к другу в этой мучительно долгой поездке. Поезду приходилось совершать объезд – большинство мостов взорвали. Снова и снова он попадал под авианалеты, а затем часами не двигался с места. В вагонах было очень холодно. Когда усталые, голодные, замерзающие люди выходили по ночам, эсэсовцы выводили их с оружием наготове, хотя они и так были не в состоянии бежать.

После многодневного блуждания мужчины добрались до Терезиенштадта. Нацистская бюрократия все еще функционировала с абсурдным совершенством.

Рейх был на грани краха, атаки шли со всех сторон, почти весь транспорт конфисковали в военных целях. И все же нашли локомотив, чтобы вернуть горстку заключенных в Терезиенштадт, – потому что Эйхман обещал.

Как-то вскоре после того, как мужчины из Вулькова вышли из карантина, я шла, как и каждый вечер, по коридору казармы к моей спальне. Навстречу двигался мужчина, широкими шагами направляясь прямо ко мне. Сначала я смогла различить лишь очертания, но он показался мне странно знакомым. Когда уже почти остановился передо мной, я увидела, что он держит руку на перевязи, а толстая повязка обмотана вокруг головы и шеи. Где-то посреди этой повязки были спрятаны очки: примитивная модель в отвратительной оправе. И я узнала его: Адольф Фридлендер, председатель правления Культурбунда.

– Марго! – воскликнул он.

Раньше мы обращались друг к другу на «вы», если вообще когда-нибудь перекинулись парой слов. В то время ему было почти тридцать лет, а мне восемнадцать. Теперь он просто произнес мое имя и улыбнулся. Видеть его было словно вернуться домой, в Берлин, в тот, который когда-то существовал.

– Откуда ты? – спросила я.

– Из Вулькова.

– Тогда, может, знаешь моего друга. Все зовут его Блоха.

– Блоха, да, он был с нами. До недавнего времени.

– Где он теперь?

Адольф колебался.

– Говорят, сбежал. По крайней мере, пытался. Но его поймали.

Адольф не знал, застрелили Блоху или отправили на восток. Если бы он потерпел еще несколько дней или недель, то вернулся бы вместе с остальными в Терезиенштадт. И выжил бы.

Мы с Адольфом сели на ступеньку и разделили сигарету.

Часть моей прежней жизни вернулась. Поскольку мы жили в одной казарме, видеться могли часто. Внезапно у меня появилось много свободного времени: слюдяные бараки закрыли, и никто не сказал причину. Адольф, в свою очередь, не получил назначения на работу. Ему приходилось ходить в больницу, лечить фурункулез – по этой причине он носил толстые повязки, – но остальное время тоже был в основном в казарме. Мы провели много часов вместе, делились едой или половинкой сигареты и разговаривали об общих друзьях. Возможно, многих из них больше не было в живых, или они находились далеко в эмиграции. И все же мы чувствовали себя снова ближе к ним, ведь смогли поговорить о них. Я рассказывала Адольфу о своем годе нелегального положения, а он – о первом пребывании в Терезиенштадте до того, как уехал в Вульков.

– Тогда я сразу заявил о своем желании попасть на самые тяжелые работы, – рассказал он. – Там получали немного больше еды и можно было работать за пределами лагеря. В транспорте, на котором я приехал в Терезиенштадт, я познакомился с молодым человеком по имени Роберт Вакс – он очень хотел попасть на самые тяжелые работы. Мы подружились и планировали остаться вместе.

Роберт Вакс – наполовину еврей. Его отец-христианин не хотел расставаться с женой-еврейкой и попал за это в концлагерь.

Немного позже мать получила известие, что одного из ее детей депортируют в Терезиенштадт, поскольку они были смешанной расы. Но кто уедет, а кто останется, решать ей самой. Сын или дочь – выбор, который был для нее невозможен. В конце концов Роберт принял решение за нее: вызвался добровольно, чтобы его сестра могла позаботиться о матери. Так он попал в Терезиенштадт.

– Мы работали в карьере. Утром нас отвозили туда на грузовике. Мне было труднее работать, чем Роберту, в конце концов, я старше его больше чем на десять лет. Когда я был измотан, Роберт сказал: «С этого момента ты всегда будешь делать на одно движение лопатой меньше, а я – на одно больше».

Через некоторое время отряд задействовали на строительстве дорог, в обычной дорожно-строительной компании. В первый обеденный перерыв заключенные просто сидели и ждали, когда закончится перерыв, потому что еды не было.

– Что случилось? – спросил начальник. – Почему вы не едите?

– У нас ничего нет, – сказал кто-то.

– У меня никто не работает, не поев, – объявил начальник и сразу же отправил регистраторшу готовить овощной суп и носить его заключенным.

Водители грузовиков, которые каждый день возили мужчин на работу из концентрационного лагеря, всегда были заинтересованы в черном рынке.

Они приносили из дома еду и обменивали ее у заключенных на сигареты.

Однажды Адольф выменял целую салями. Он собирался не есть ее сам, а торговать в лагере. Чтобы протащить колбасу мимо охраны, прикрепил ее к подтяжкам, так что она свисала внутри штанины. Обычно охрана состояла из чешских или немецких полицейских, которые дальше заключенных не контролировали.

Только именно в тот день там были и эсэсовцы, чтобы обыскивать заключенных на предмет контрабанды. Адольф быстро попытался развязать подтяжки, но узлы оказались слишком тугими, ему не удалось развязать их достаточно быстро. И вот уже он перед охранником. На его счастье, он попал к чешскому жандарму, а не к эсэсовцу. Тот ощупал его брюки. Прикоснувшись к салями, он сделал паузу и посмотрел на Адольфа.

– Что там у тебя? – спросил он по-чешски. Адольф немного говорил по-чешски и честно ответил:

– Салями.

Другое в голову не пришло. Жандарм пропустил его, не сказав больше ни слова.

Вернувшись в лагерь, Адольф сел и съел всю колбасу, которая предназначалась для бартера. После у него ужасно болел живот.

– Другим это не удалось. Ганса Манассе, одного из моих друзей, обыскал эсэсовец. У него с собой было несколько зеленых яблок. Было рано, яблоки даже не созрели. Он отправился на восток следующим транспортом.

Адольф особенно страдал из-за того, что матери не было с ним. После закрытия Культурбунда он работал в управлении еврейской общины. Однажды его мать, которой было за шестьдесят, отправили в Терезиенштадт в транспорте для престарелых. Но в тот день, когда все оформили, вместе с другими поездами, предназначенными для Польши, СС, очевидно, посчитало, что это происходит недостаточно быстро. Руководители распорядились, чтобы и поезд, где находилась мать Адольфа, также отправился на восток. Ему удалось в последнюю минуту получить освобождение для нее. Но было поздно, транспорт уехал.

Немного позже Адольф получил известие,