Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

чемодан, откуда торчали обрывки одежды. Многое лежало в общежитиях. Люди слишком много страдали и не хотели обременять себя даже теми немногими вещами, которые оставались. Комнаты с двух- и трехъярусными кроватями, обычно переполненные, стали теперь тихими и покинутыми. Только грязь свидетельствовала о тех, кто здесь жил. Между всем этим – нечто личное, даже ценное – фотография, часы, кольцо. Комнаты и каморки, которые тщательно обустраивались жителями в течение месяцев и лет, стояли заброшенные, пустые и жалкие. Во многих комнатах по-прежнему горел свет, в основном слабая лампочка, свисавшая с потолка на проводе. Где-то тек кран, который кто-то забыл закрыть. Шум струи был нереально громким.

Люди отсутствовали. У них больше ничего не было. У меня были еще фотографии, несколько платьев, маленькая адресная книжка и янтарное ожерелье от мамы.

У меня было намного больше, чем у всех тех, кого увезли на восток. Их больше не существовало. Только вещи, которые они оставили, все еще могли рассказать о них.

«Ты что, не узнаешь меня?»: освобождение

Я жила одним днем. Позволяла себе плыть по течению. Все проходило мимо меня, не касаясь по-настоящему.

Пришла зима, вторая с тех пор, как меня разлучили с семьей.

Я все еще работала со слюдой. После работы приходилось убирать комнаты и коридоры в бараках для престарелых. Для этого были только метлы, несколько тряпок из рваных картофельных мешков и холодная вода. Каждый вечер мои пальцы были негнущимися и замерзшими до синевы.

Из-за того небольшого количества еды, которое нам давали, энергии не хватало, мы очень мерзли. Хуже всего было видеть стариков. Они прозябали в бараках сотнями, никто не заботился о них. Те, кто еще мог ходить, бродили по улицам и выпрашивали суп перед пунктом раздачи еды. Большинство были слишком слабы даже для этого. В какой-то момент у стариков не осталось сил ходить ночью в туалет, мыться у колодца, стоять с жестяной миской в очереди за едой, и они приходили в состояние запущенности, голодали, теряли бодрость и умирали. Все родились в прошлом веке. Кто бы мог подумать, что в пожилом возрасте дети не смогут уважать их и заботиться и они, словно собственные тени, будут блуждать по чужим улицам и просить хлеба у чужих, чтобы в конце концов умереть в ледяном бараке?

Комендатура и совет старейшин под председательством нового старейшины евреев Бенджамина Мурмельштейна решили снова сделать лагерь образцовым после массовых депортаций.

Началась новая акция по благоустройству. На этот раз много работать пришлось именно женщинам, поскольку большинство трудоспособных мужчин уже депортировали.

Мурмельштейн оказался почти столь же ненавидим заключенными, как и комендант лагеря Рам, – его подозревали в сотрудничестве с СС и в том, что он прежде всего ищет собственную выгоду.

Многих наиболее популярных членов самоуправления депортировали с последним транспортом или расстреляли до этого в «Маленькой Крепости». Одним из последних был Лео Бэк. Ему доверяли, на него возлагали надежды. В начале пребывания в Терезиенштадте раввин и философ тайно читал доклады и проводил семинары.

Теперь он пытался что-то противопоставить смерти как духовный пастырь. Бек был президентом Имперского представительства немецких евреев в 1933 году и боролся с постепенной потерей наших прав. Он не использовал множество возможностей для эмиграции и был депортирован в Терезиенштадт в 1943 году. Мы познакомились еще тогда, когда он был раввином в Берлине. В лагере я встретила его вновь, когда он воздавал последние почести мертвым.

В феврале прибыли поезда-невидимки. Мы их не видели. Мы услышали звуки: открытые товарные вагоны, в которых лежали люди, мало похожие на людей. В начале февраля 1945 года они прибыли в Терезиенштадт. Об этом мы услышали от рабочих команд, которые помогали выгружать живых и мертвых, от медсестер, ухаживавших за ними. Многие покидали вагоны мертвыми. Они погибли в пути, от холода, голода, истощения или сыпного тифа. Нас держали подальше. Мы по-прежнему не знали, что на самом деле происходило на востоке. Очень мало кто их видел, этих ужасно худых людей. Хотя мы почувствовали присутствие. И заметили, потому что появился сыпной тиф. Если кто-то заражался, шансов выжить было мало. Заболевали один за другим. Госпиталь был переполнен, поэтому устроили огромные больничные бараки. Мы начали подозревать, что для наших семей и друзей, которых туда депортировали, почти не оставалось надежды. «Восток» постепенно обретал форму. Мы его не видели, лишь предполагали, чувствовали, предвидели – страдание, смерть.

В начале февраля стало известно, что прибыл новый транспорт. Медсестра прибежала к нам в казарму, чтобы сообщить новость.

– Люди со строительства бараков вернулись!

Блоха Брюнель был на строительстве бараков.

– Где они? – поинтересовалась я.

– В карантине.

Вместе со многими другими женщинами я побежала к запертой и охраняемой казарме, куда мужчин поместили на строгий карантин. Наверху они собрались у окон и смотрели на вниз. Некоторые из нас нашли того, кого искали, и махали в ответ. Я искала Блоху, но нигде не видела.

Через несколько дней стало известно, что команда участвовала в боях в местечке под названием Вульков, недалеко от Франкфурта-на-Одере. С недавних пор там слышались выстрелы и взрывы приближающегося фронта. Русские стояли на Одере, недалеко от Берлина. Однажды ночью мужчин со строительства барака спешно погрузили в вагоны для скота – они должны были вернуться в Терезиенштадт до того, как придут русские. Поездка, на которую обычно требовалось всего несколько часов, длилась много дней.

Строительство бараков в Вулькове – проект Эйхмана.

В 1943 году, задолго до моего приезда в Терезиенштадт, туда отправили первую рабочую группу: двести особенно крепких мужчин и двадцать женщин. Они должны были построить бараки, бункеры и бомбоубежища в лесах, чтобы туда могло переехать Главное управление имперской безопасности, окажись Берлин под угрозой. Им обещали: когда проект завершится, их вернут в Терезиенштадт. Кроме того, они должны были назвать имена близких в лагере. Сначала никто не знал причину. Лишь по возвращении из Вулькова эти люди обнаружили, что ни одного родственника не депортировали. Перед отъездом Блоха назвал меня своей невестой. Так что, возможно, я все еще была там не только благодаря умению работать со слюдой. Может, я выжила благодаря прежде всего Блохе.

Теперь, в начале 1945 года, бараки и бомбоубежища в Вулькове утратили смысл. Главное управление имперской безопасности никогда бы им не воспользовалось, поскольку белорусский фронт уже стоял у Кюстрина и Франкфурта. Заключенных и эсэсовцев погрузили в железнодорожные вагоны и отправили обратно в Терезиенштадт. Они затребовали большинство вагонов для себя, и поэтому заключенные теснились и жались