Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

неуклюжая. Мы не сказали друг другу ни слова, но я сразу заметила, что у нее две левые руки. Мне было ее жаль. У нее все время выскальзывал нож или слюдяные пластинки рассыпались. Я быстро поняла, как действовать, и «засияла». Чтобы женщина рядом со мной могла выполнять норму и оставляла не так много брака, я помогала. Всякий раз, доделав два своих куска, я брала один ее и разбирала на слои.

– Спасибо, – шептала она.

Я поняла, что можно общаться, если просто шептать и делать длинные паузы – тогда это было незаметно. Всякий раз, когда одна из чешских надзирательниц приближалась к нам или смотрела на нас, мы замолкали и опускали головы. Все так делали.

– Как тебя зовут? – прошептала женщина.

– Марго. Я из Берлина.

– Ева. Тоже из Берлина.

Через некоторое время я узнала, что она была учительницей иврита и английского. После того как ей пришлось уволиться с этой работы, она устроилась в еврейскую общину. Благодаря этой должности удалось приехать в Терезиенштадт, вместо того чтобы быть внесенной в список депортируемых на восток. Она смогла взять с собой пожилую подругу, которая была для нее как мать. Этой подруге, госпоже Маркус, было за семьдесят, и Ева заботилась о ней.

В Берлине я никогда не видела Еву. Теперь мы обе сидели здесь и работали со слюдой.

Было тяжело, но все хотели остаться здесь. Никто из нас не мог рисковать потерять свое место или навлечь на себя гнев надзирателей.

Мы работали в дневную и ночную смены.

После каждой смены продукция взвешивалась. Результат вносился в книги. Каждое утро приходил эсэсовец и приказывал показать их.

Однажды утром это случилось. Я проспала. Было почти удивительно, что все мы вообще могли просыпаться каждое утро в нужное время, чтобы вовремя являться на работу. Не было ни часов, ни будильников. Нам просто нужно было просыпаться вовремя.

До сих пор мне всегда это удавалось, до того дня. Я проснулась – и было светло. Я вскочила, схватила пропуск и направилась в путь. Может, еще был шанс хоть что-то спасти. Мне нужно было как можно скорее оказаться в бараке.

На выходе из лагеря меня осмотрели, забрали пропуск. Последнюю часть пути я почти бежала. Совсем запыхавшись, добралась до места, прошла через ряды молчавших женщин на свое место, взяла нож и кусок слюды и начала работу. Надзирательница заметила меня. Она ничего не сказала. По взгляду было видно, что должно еще что-то произойти.

Я отсутствовала во время утренней проверки.

– Они наверняка заберут тебя на допрос, – прошептала женщина справа от меня.

Действительно, вскоре появилась контролерша и встала позади меня.

– Вставай. Быстро.

Она передала меня эсэсовцу, который ждал у выхода из нашего барака. Тот провел меня в контору.

Другой эсэсовец сидел, откинувшись на спинку стула у письменного стола, и расслабленно раскачивался взад и вперед. Перед ним лежала книга с отчетностью. Человек, который привел меня, небрежно прислонился к дверному косяку. Оба притворились, будто меня вообще там нет. Я стояла посреди комнаты, не двигаясь. Вдруг, как по команде, оба уставились на меня.

Осмотрели сверху донизу. Человек за столом наклонился:

– Ты опоздала! Ты знаешь, что это означает. Это саботаж!

Я не пошевелилась.

– И ты знаешь, что получают за саботаж! – взревел он.

Это продолжалось и продолжалось. Я смотрела в пол. Это конец. Они включат меня в список подлежащих депортации. Или сразу посадят в тюрьму, в «Маленькую Крепость», из которого никто не возвращался.

Потом стало тихо. Я все еще стояла там, в том же положении, что и раньше. Эсэсовец постучал карандашом по столу, затем снова и снова. Я чувствовала, что сердце бьется в том же ритме. Едва удавалось держаться на ногах, я не знала, стоит ли все еще за спиной другой, видела только, как кончик карандаша постукивает по поверхности стола. В конце концов эсэсовец бросил карандаш на стол. Я съежилась.

– Если бы ты не работала так хорошо со слюдой, сейчас ты была бы уже в следующем эшелоне на восток.

Меня отпустили. Когда я возвращалась в барак, за мной следили сотни взглядов. Я взяла свой нож и продолжила работать. Никто не сказал ни слова. Большинство женщин смотрели на меня с сочувствием, некоторые, казалось, испытывали облегчение, что это их не затронуло, но никто не сказал ничего и не попытался утешить. Будто мое несчастье могло отразиться на других. Эсэсовцы обратили на меня внимание. До сих пор я была только одной из сотен. Теперь оказалась словно заклейменной.

На следующий день я снова пошла на работу. Ничего не происходило. Никто не пришел за мной. Никто не звал по фамилии. Только с того дня меня всегда сопровождала мысль: сдержит ли эсэсовец слово?

Потом в Терезиенштадте сняли фильм, пропагандистский. Надо было показать миру, в каких якобы хороших условиях живут евреи. Конечно, эти условия нужно было сначала инсценировать. Началась большая акция по благоустройству. Уже в июне обставили несколько комнат для визита делегации Красного Креста, а самые важные улицы привели в порядок. Некоторые фасады перекрасили, а в одном из бараков для престарелых двухъярусные кровати заменили простыми. Когда прибыла делегация, продемонстрировали только эти части лагеря. За отремонтированными фасадами все выглядело так же, как и прежде.

Перед посещением Красного Креста в Терезиенштадте было так многолюдно, как никогда раньше. Теснота, грязь, множество голодающих людей не вписывались в картину образцового лагеря, которую хотел представить Эйхман. Для того чтобы делегация не узнала об истинном положении дел, за месяцы, предшествовавшие визиту, организовали бесчисленное количество перевозок в лагеря смерти, чтобы Терезиенштадт хотя бы немного опустел. Так что Красный Крест косвенно способствовал своим посещением депортации и смерти тысяч людей.

Лагерь стал съемочной площадкой. Составили рабочие команды, разбиты небольшие парки, спортивные площадки. Был даже детский павильон из дерева и стекла. Все это словно скопировали из другого мира в мрачный, унылый Терезиенштадт. Декорации, предназначенные только для кинокамеры.

Съемки начались в августе 1944 года, в самые жаркие недели лета. Мы были статистами.

Ходили слухи, что комендант лагеря Карл Рам также снялся в фильме. Перед работающими камерами он играл с детьми в недавно построенном стеклянном павильоне.

Дети должны были называть его «дядя Рам».

– Сегодня снова будут сардины, дядя Рам.

Ни один ребенок из Терезиенштадта никогда не ступал в этот зал для игр, и конечно, сардин никогда не было.

Однажды днем меня откомандировали из слюдяного отделения и со многими другими вернули в гетто раньше, чем обычно. На лужайке построили небольшую