Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

и не обеспечивал. Они бродили по улицам и просили милостыню, поскольку оказались слишком слабы, чтобы работать. Грязные лица, оборванные платья – все старухи выглядели одинаково, сложно было представить, что когда-то они имели имена. Теперь они просто старухи Терезиенштадта.

Когда пришли немцы, жители старого гарнизонного города были выселены, чтобы освободить место для концентрационного лагеря. Многие называли Терезиенштадт гетто, однако это был скорее лагерь для перемещенных лиц и этапный, потому что большую часть заключенных депортировали на восток.

Когда я приехала в июне 1944 года, лагерь был переполнен. Все время отправлялись транспорты на восток, но так же часто прибывали новые. Движение было постоянным.

Мне назначили место для сна в казарме, как и Блохе Брюнелю. В комнате со мной с десяток женщин. Кровати двухэтажные: грубо сколоченные деревянные полки с небольшим количеством соломы на них. Кроме того, у меня были одеяло и подушка из лагеря в Берлине, а это большая роскошь. У изголовья к каждой кровати была прикреплена деревянная доска, на ней стояла жестяная миска для еды и всего, что можно было использовать как столовые приборы, и жестяная чашка, служившая и стаканом для полоскания зубов.

Постепенно я начала понимать, как устроена лагерная жизнь. Еда. Это главное. Все голодали. А еще теснота и грязь. В любое время могли принять решение о нашей жизни или смерти. Это хуже, чем голод.

Терезиенштадт был ужасен, но еще более ужасным было указание покинуть его и отправиться на восток, откуда никто не возвращался.

Только тот, у кого появлялась хорошая работа, мог получить преимущества или даже отсрочить депортацию. Мне повезло. Вскоре после приезда я увидела старого знакомого: Герхарда Кона. Раньше он работал в еврейской общине, его жена – в Культурбунде. Теперь он трудился в еврейском самоуправлении Терезиенштадта и пришел ко мне сразу после того, как обнаружил мое имя в списке вновь прибывших.

– У меня есть для тебя работа, – сказал он сразу после приветствия. – В пошивочной мастерской.

В Терезиенштадте была небольшая мастерская по пошиву одежды для жен эсэсовцев в комендатуре и для женщин-служащих. Там я должна была работать. Я быстро поняла, что знание ремесла и другие навыки могли спасти жизнь. И снова радовалась, что освоила профессию, которая полезна всегда.

В пошивочном цехе работали, кроме меня, только чешки. Начальница была из Праги. Чуть позже я поняла, насколько сильно мне повезло. На самом деле такие должности были зарезервированы только для чехов. Самыми востребованными оказались работы на кухне, на продуктовом складе и в конторах, через которые можно раздобыть себе и своим друзьям еду или другие преимущества. Обычно чехи распределяли эти должности между собой, поскольку играли самую важную роль в Терезиенштадте – в конце концов, они были первыми в лагере. В 1940 году гестапо сначала организовало только тюрьму в так называемой Маленькой Крепости, куда поместили чешских политических заключенных. В конце 1941 года весь гарнизонный город убрали, чтобы освободить место лагерю для евреев из Богемии и Моравии.

В ноябре в Терезиенштадт прибыли первые евреи, в основном из Праги и окрестностей, почти исключительно молодые люди. Они сформировали первые строительные команды, которые должны были превратить город в лагерь.

Только в 1942 году приняли решение, чтобы немецких евреев, прежде всего пожилых и известных людей, а также тех, кто имеет военные награды, депортировали в Терезиенштадт.

У чехов были не только преимущества в том, что касалось работы, они и жили лучше. У многих давно проживавших имелись отдельные комнаты или квартиры, иногда они жили вместе со своими семьями.

На самом верху иерархии – комендант лагеря, в мое время это был оберштурмфюрер СС Карл Рам. Ему подчинялись эсэсовцы, контролировавшие охрану лагеря. Их было немного, настоящая охрана состояла из чешских жандармов.

Коменданту помогал «еврейский старейшина», который якобы должен был представлять интересы евреев. Фактически он выполнял приказы коменданта. До сентября 1944 года им был Пауль Эпштейн.

Чтобы сохранить видимость образцового еврейского поселения, официально говорили о «еврейском самоуправлении». Однако властью оно обладало небольшой. Кое-какие люди могли использовать положение, чтобы помогать другим или отложить их депортацию, но, по сути, старейшина евреев полностью зависел от коменданта. Решающие приказы исходили из Праги, от Адольфа Эйхмана лично.

За пределами гарнизонного городка, где мы содержались, находилась печально известная «Маленькая Крепость», изначально являвшаяся тюрьмой строгого режима гестапо. Того, кто пропадал туда, больше никто не видел.

Многие умирали от условий содержания под стражей или от пыток, или их депортировали на восток.

Оказалось, чешские жандармы, охранявшие нас, не особенно дружелюбно настроены по отношению к евреям, но, по крайней мере, они ненавидели нацистов почти так же сильно, как и мы. Через них в лагерь проникали новости. Существовал и черный рынок. Большая часть того, что там можно было купить или обменять, поступала от групп, работавших вне места заключения, или из посылок, которые чешские евреи, жившие в смешанных браках, получали от мужей или жен. Кое-что могли проносить охранники, а с октября 1944 года черный рынок снабжали продуктами питания в основном датские евреи, так как каждый месяц они получали посылку от датского короля. Можно сказать, Терезиенштадт не был полностью изолирован.

Моим единственным другом в это время был Блоха Брюнель. Ему снова и снова удавалось вселять в меня мужество. Хотя виделись мы нечасто – у него была работа в охране гетто, а у меня – в швейной мастерской, я была рада, что есть кто-то, кто ощущает ответственность за меня, кому я могла довериться. Иногда я размышляла, влюблена ли в Блоху. Нет, влюблена я не была. Возможно, я бы влюбилась, где угодно, но только не в Терезиенштадте. Я не могла думать о любви. Для меня это было неподходящим местом для подобных чувств.

Блоха был только наполовину евреем и крещеным. Он чувствовал себя христианином, в Берлине у него была девушка-христианка. Она не забыла его. От нее часто приходили посылки, которыми Блоха делился со мной. В пакеты с заменителем кофе она каждый раз клала сигареты, засыпав их кофейным порошком. Сигареты – неофициальная валюта Терезиенштадта. Мы с Блохой обменивали их на хлеб, так что пришлось меньше голодать.

Однажды вечером он навестил меня в казарме – к моему удивлению, потому что в это время дня он в основном работал для охраны. Мы вышли в проход и сели на подоконник, чтобы нас никто не слышал.

– Я должен уехать, – сказал он. – Уже завтра.

– Куда? – испуганно спросила я. Я боялась, что Блоху отправят на восток. Только я не слышала