Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

Несколько эсэсовцев и полицейских наблюдали за происходящим. Затем на сцену вышли актеры и певцы и начали разыгрывать сцену из «Трехгрошовой оперы». Когда сцена закончилась, мы просто сидели, молчали и щурились на солнце. Никто не знал, что делать.

– Хлопать! – крикнул нам кто-то от киношников.

– Что случилось? Всем хлопать, черт побери!

Представление продолжилось. Теперь мы хлопали в ладоши после каждой сцены.

Это первый и единственный спектакль, который я увидела в Терезиенштадте.

Приехав в лагерь, я узнала от тех, кто жил здесь давно, что раньше в лагере было что-то вроде скрытой культурной жизни: лекции, чтения и небольшие музыкальные вечера. Только все больше транспорта направлялось на восток, умирало все больше людей, а тем, кто все еще был там, нужны были все силы, чтобы пережить каждый день.

Некоторых из тех, кто играл и пел на сцене, я узнала. Раньше они были членами Культурбунда. Я подумала о своих друзьях, о Фредди Берлинере, об Эгоне Маркусе, художнике-декораторе, за которого чуть было не вышла замуж. Другой художник-декоратор, Ханна Литтен, имела возможность эмигрировать, но осталась в Берлине, поскольку не хотела покидать своего парня и родителей.

Как и Эгона Маркуса, ее отправили в Ригу. Зигги Хирш был реквизитором в Культурбунде. С ним и его сестрой я провела первые ночи нелегального положения. Он все еще в Берлине? Он все еще жив?

Сидя на траве под палящим солнцем и аплодируя, как приказали, я могла думать только об одном: что будет с теми, кто здесь играет?

Съемочная группа исчезла. Парки заросли, спортивные площадки превратились в лужи грязи, а детский павильон осиротел и пришел в упадок.

Наступила осень.

Снова в Терезиенштадт прибывал транспорт. На этот раз из голландского лагеря Вестерборк. Я попыталась выяснить, кто приехал – в конце концов, в Голландии у меня были родственники. И правда, я нашла свою тетю Сэлли, сестру девяти кузенов Хехтов.

Вскоре я снова обнаружила другого родственника: двоюродного брата Бернда, сына тети Сэлли. Он был в лагере со своей женой Анкой.

Бернд эмигрировал из Берлина в Прагу вскоре после 1933 года и встретил там Анку, молодую чешскую студентку. Они полюбили друг друга и поженились в Праге. Бернд был архитектором и сразу получил много заказов. У них с Анкой было много возможностей эмигрировать, но они остались, поскольку им нравилась жизнь в Праге. Когда пришли немцы, было слишком поздно. Бернд прибыл в Терезиенштадт с одной из первых строительных бригад. Анка чуть позже, в декабре 1941 года. Почти через два года после прибытия женщина забеременела. В холодном феврале 1944 года родила сына. Он умер в Терезиенштадте, ему было всего два месяца. Когда я увидела Бернда и Анку в июне 1944 года, они относились к привилегированным обитателям лагеря. Жили вместе и устроили себе каморку, чтобы немного отгородиться от остальных.

Я столкнулась с тетей Сэлли в одном из общежитий, похожем на то, в котором провела первую ночь в Терезиенштадте. Увидев меня, она заплакала.

– Бернд здесь, – сказала я, надеясь, что это ее утешит. Но плакать она не прекратила. Тетя плакала от радости, что снова увидит сына, и от отчаяния, что обрела его вновь именно здесь, в месте, лишенном надежды.

В сентябре 1944 года СС начали опустошать лагерь. Съемки пропагандистского фильма закончились. Статисты больше не требовались. Образцовый лагерь пришел в негодность.

Теперь почти каждый день отправлялся транспорт на восток. И каждый день я боялась оказаться в нем. Но эсэсовец, по-видимому, держал слово: мое имя не значилось ни в одном транспортном списке, и я отправлялась работать дальше со слюдой. Очевидно, она спасла мне жизнь.

Мы надеялись, что война скоро закончится. Через чешских охранников просочились новости о прохождении фронта. Только мы не знали, наступит ли конец войны быстрее, чем наша депортация.

Почти всех, кто раньше был в Культурбунде, вывезли на восток на этих последних транспортах – актеров, певцов, сотрудников управления. Имена людей, которые до сих пор были в безопасности, внезапно оказались в транспортных списках, в том числе мой защитник Герхард Кон.

Многих, кто занимал важные должности в администрации лагеря с 1942 года, теперь вывезли. 27 сентября, в начале акции, в «Маленькой Крепости» расстреляли старейшину евреев Пауля Эпштейна. Новым старейшиной стал раввин и ученый Бенджамин Мурмельштейн.

Тетю Сэлли тоже депортировали, всего через несколько недель после приезда в Терезиенштадт из Вестерборка. На прощание она подарила мне вязаный костюм, который привезла из Голландии. Я часто носила его в лагере. Со временем он стал очень грязным. После освобождения я распустила его, осторожно выстирала шерсть и смотала в клубки. Они хранятся у меня до сих пор.

Вскоре в один из списков попал и сын Сэлли Бернд. Анка уведомления не получила. Чтобы иметь возможность оставаться с мужем, она вызвалась добровольно, как и многие другие женщины, чьих мужей депортировали раньше. Однако Анка не была назначена на тот же транспорт, что и ее муж, только на следующий. К этому моменту она снова забеременела. Но кроме нее, никто ничего не знал, даже муж. О том, что случилось с ними, я узнала много лет спустя.

Терезиенштадт походил на крупномасштабный опыт, эксперимент. Один вопрос определял нашу жизнь: сколько может вытерпеть человек? Этот лагерь был промежуточным этапом: не жизнью, не смертью. Смерть ждала нас на востоке. В гетто были голод, грязь и теснота. Каждый становился бойцом-одиночкой. Я жаждала человечности, близости, но и самой мне было трудно допустить и то и другое. Каждый существовал сам по себе, в некоем герметичном пространстве. Терезиенштадт был вакуумом, местом без воздуха, без света, без времени. По пыльным улицам крались люди, которые больше не были людьми, с глазами, которые больше ничего не видели.

Гетто опустело. То, что раньше было удручающе тесным, теперь стало тревожно пустым и заброшенным. После транспортировок из 29 000 жителей осталось всего 11 000. В течение месяца вывезли 18 000 человек.

Тишина. Тишина повсюду. Она была не хорошая, а зловещая, еще больше усиливавшая ощущение тюремного заключения. Я чувствовала себя такой беспомощной, как никогда раньше. Бесконечно бродила по вымершей территории. И все еще была полна решимости выжить. Только надежда на жизнь после освобождения перестала быть реальной и стала мечтой.

Я бродила по пустым улицам, домам, комнатам. Где все эти люди?

На гвозде все еще висело платье, которое забыла женщина. Кружка на столе, будто кто-то только что пил из нее. Полузакрытый