Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

Адольф упрекал себя, что не смог спасти ее. Его тетя тоже была в Терезиенштадте. Когда отряд тяжелых работ Адольфа отправили на строительство бараков в Вульков, его спросили, есть ли у него в лагере родственники, которые должны получать его льготы.

Он назвал тетю, как Блоха меня. Тетю не депортировали. С момента возвращения из Вулькова Адольф увидел, что мог бы ее защитить, и был твердо убежден: мать выжила бы в Терезиенштадте.

Лагерь наполовину опустел. Фронт приближался. К этому времени многие рабочие места стали вакантными. Раньше работа была ключом к выживанию, и найти ее было трудно. Между тем было даже возможно получить одну из желанных должностей на кухне или на продуктовом складе.

Адольфа определили на одну из кухонь, где готовили для лагеря. Кухарку звали госпожа Блау. Она была чешкой и жила в Терезиенштадте с 1942 года. Адольф сразу обратился к ней формально: «Милостивая госпожа». Такого госпожа Блау не слышала со времен Праги! И для него тут же нашлось место. Теперь он руководил распределением продовольствия. Это означало не только, что у нас достаточно еды, но и то, что Адольфу уже было не так тяжело работать.

Однажды утром я проснулась с невыносимой головной болью. Когда поднялась высокая температура, я пошла в госпиталь на обследование. Затем попала в изолятор с подозрением на энцефалит, не имея возможности попрощаться с Адольфом.

Вскоре температура спала. Я больше не чувствовала себя больной, но покинуть изолятор все равно не разрешили.

Как-то я услышала странный звук: нечто стукнуло в окно. Звучало как град – или будто кто-то швыряет камешки в оконное стекло. Я выскочила из постели. Изолятор находился на верхнем этаже, однако окна в больничных палатах размещались так, чтобы мы не могли из них выглядывать. Я быстро побежала в туалет.

Окно там было ниже и хорошо открывалось. Выглянув наружу, я увидела, что Адольф стоит внизу и бросает камешки в мое окно.

Между тем почти наступила весна. Однажды он принес ветку, на которой появились первые почки, и протянул ее мне. Я дотянулась до нее кончиками пальцев и потащила вверх. Счастье, что его не поймали, когда он отламывал ветку от куста! Мне было интересно, откуда она взялась. Ни разу не видела в Терезиенштадте цветущего дерева.

В комнате было много девушек. Подозрение на энцефалит не подтвердилось, и тем не менее меня продолжали держать в изоляторе. Многие даже точно не знали, какая именно болезнь у них подозревалась. Пребывание в изоляторе казалось бессмысленным и почти абсурдным. Почти каждый день приходил врач и осматривал нас, температуру измеряли, время от времени кто-то брал кровь. Иногда нашу кровь сразу вводили обратно с помощью шприца. Потом нужно было ходить вперед и назад с закрытыми глазами, пока врач за нами внимательно наблюдал.

В остальном ничего особенного не происходило. Было скучно. Чтобы занять время, некоторые начали сочинять стихи и читать их друг другу вслух. Вообще в Терезиенштадте писали много стихов. Они переходили из рук в руки, некоторые тайно печатали на машинке в канцелярии, некоторые писали от руки на маленьких листочках. Тот, кому они попадали, списывал их и передавал дальше. Это стихи о лагерной жизни; стихи, адресованные людям на свободе; стихи, которые пытались запечатлеть страдания, обрушившиеся на нас.

В госпитале я провела месяц. Наконец, меня выписали без какого-либо диагноза.

Это было в конце марта. Я получила место на выдаче белья. Одной из странностей Терезиенштадта стало то, что прачечная все еще работала. Даже когда мы все были истощены до костей, даже когда в больничных бараках свирепствовал сыпной тиф и старики сотнями влачили существование и умирали в местах массового размещения: существовал пункт приема белья, где можно было отдать свое грязное белье, которое через несколько дней было готово к выдаче. Нас морили голодом, однако о наличии чистого белья заботились.

Я была счастлива, что у меня остался кто-то, кто заботился обо мне, и гордилась тем, что Адольф относился ко мне серьезно. Впервые с тех пор, как меня разлучили с матерью, я снова почувствовала себя защищенной и спасенной.

А затем вновь организовали рабочий транспорт для строительства бараков. Адольфа вызвали к ответственному оберштурмфюреру СС. Тому самому человеку, который уже руководил последним транспортом в Вулков. Как старший рабочий, Адольф должен был отправиться с ним, но, зная эсэсовца, Адольф решился возражать.

– У меня здесь девушка. И хорошая должность.

Всего несколько недель назад было немыслимо открыто протестовать против приказов. По охране всем было видно, что в этой войне немцам приходится не особенно хорошо. И все же рутина продолжалась. Каждый делал то, что всегда, механически, безучастно. Все ждали, что произойдет. Охранники держались в стороне, не кричали, меньше наказывали, отводили взгляд, когда тайно встречались пары. Очевидно, они боялись в последний момент позволить себе вольность. Могло ли быть так, что они боялись? Боялись наказания? Мести? Нас?

До этого пока не дошло. Просто их страх мог быть опасным. В конце концов, когда-нибудь им могла прийти в голову мысль ликвидировать весь лагерь, чтобы скрыть вину.

Своими возражениями Адольф ничего не добился. Ему пришлось идти на транспорт. Первый поезд отправился в Баварию с небольшим количеством людей и частями бараков. Второй последовал чуть позже.

Однако уже через неделю вернулся. Вся эта акция стала катастрофой для СС. Когда они добрались до места, где надо было построить бараки, эсэсовец-надсмотрщик заметил, что они не взяли с собой ни единого молотка – просто забыли. Надсмотрщик был уже пожилым и принадлежал к третьему гарнизонному набору, потому что молодые были давно на фронте или пали. Теперь ему пришлось бежать в ближайшую деревню и пытаться одолжить молотки у крестьян. Но кто в эти годы был готов что-то одалживать? Даже униформа СС не смогла заставить крестьян отказаться от такой ценности, как молоток. Надсмотрщик вернулся ни с чем. Заключенные связали кое-как несколько бревен, сделав временные инструменты, и начали работать.

Возведение бараков заняло примерно в два раза больше времени, чем обычно. Когда первый был готов, сообщили, что американцы подходят все ближе. Наконец по указанию СС заключенные должны были сложить оставшиеся части в барак и заколотить дверь. Потом их снова погрузили на поезд, вернувшийся в Терезиенштадт.

И в этот раз ему пришлось часто останавливаться. Ночью он стоял часами на рельсах, не