Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

Стелла улыбнулась и выпустила дым.

– Это как раз мой район. Ах, Марго! Странно, что мы никогда не встречались.

Все те месяцы, которые я пряталась, Стелла охотилась там, где я бывала каждый день: в районе вокруг Курфюрстендамм, Литценбургерштрассе, Паризерштрассе и Оливаер-плац. Имела ли она какое-либо отношение к аресту моей семьи, я так и не узнала.

Терезиенштадт. Это название слышалось каждый день. Терезиенштадт или восток: две возможности, которые у нас были, две дороги, которые вели отсюда.

О востоке мы ничего не знали. О Терезиенштадте услышали больше. В основном информация поступала от человека, который днем работал за пределами лагеря и возвращался только вечером, чтобы поспать. Раньше он трудился в еврейской общине. Затем его депортировали вместе с семьей в гетто Терезиенштадт. Позже выяснилось, что он был одним из немногих, кому было известно о финансах еврейской общины. Его вернули из гетто в Берлин, поскольку он мог быть полезен при экспроприации имущества общины. Его жена и дочь остались в Терезиенштадте.

Благодаря этому человеку мы многое узнали о гетто. В Терезиенштадт доставили людей, которые до войны были у всех на виду: художники, ученые, раввины, а также старики, представители смешанной расы и еврейские партнеры из привилегированных смешанных браков. По сравнению с лагерями на востоке, о которых мы ничего не знали, но из которых никто никогда не возвращался, Терезиенштадт казался местом, где еще возможно выжить.

Через несколько недель, уже в конце мая 1944 года, снова собрали транспорт. Он должен был отправиться в Терезиенштадт.

Предусматривалась отправка только 23 человек, почти исключительно представителей смешанной расы и привилегированных. Для меня было ясно: я хотела попасть в список на этот транспорт. Не хотелось ждать, пока соберут следующий транспорт, который, возможно, отправился бы на восток.

В эти дни благодаря случайности я познакомилась с мужчиной, работавшим в администрации лагеря. Он был евреем, но в числе прочего одним из ответственных за составление списков на транспорт.

Мы поговорили о жизни до войны и обнаружили, что у нас есть общий друг. Много лет назад он был пациентом того молодого анестезиолога, который убил себя и свою семью, чтобы избежать депортации.

Мужчина был рад встретить кого-то, кто тоже знал молодого доктора.

– Он спас мне жизнь, – сказал мужчина.

Когда я рассказала ему о судьбе доктора, тот был в ужасе.

– Если я могу как-то вам помочь, просто скажите. Может, я смогу хотя бы что-то сделать для него таким образом.

– Я хочу работать.

Мне была невыносима мысль сидеть без дела и ждать следующего транспорта.

На следующий день меня направили к мужчине, который работал днем в еврейской больнице. В лагере он обитал в собственной комнате вместе с двумя маленькими сыновьями. Мне поручили заботиться о детях, пока отец отсутствует, и поддерживать чистоту в комнате. Весь день я проводила с ними: пыталась играть и придумывать им занятие. В полдень забирала из кухни еду для нас троих.

Немного позже я узнала, что мое имя было в списке на транспорт в Терезиенштадт.

После руководство лагеря выделило мне одеяло и подушку. По-видимому, брать эти вещи с собой в гетто разрешалось. Кроме того, у меня был чемоданчик с парой платьев и личные вещи, включая адресную книгу и ожерелье моей матери – во время ареста мы как раз возвращались из бункера, поэтому все самое важное находилось с собой.

Постепенно я узнала, кто еще назначен на этот транспорт, среди них – молодой человек, наполовину еврей по имени Брюнель. Имени никто не знал, по какой-то причине его называли просто «блохой». Блоха Брюнель был высоким и долговязым и свои светлые волосы гладко зачесывал назад. Видом обладал таким, будто не имеет к происходящему здесь никакого отношения, столь сильную уверенность он излучал. Мы подружились и договорились оставаться вместе в транспорте и потом в гетто, пока это возможно. Я была рада, что смогу разделить с кем-нибудь свой страх и страдания. В лагере трудно заводить друзей. Люди занимались собой. В основном это связано с оценкой того, в каком отношении они могут быть полезны друг другу в дальнейшем. Блоха был другим. Он хотел заботиться обо мне, потому что я ему понравилась, я это чувствовала. И он мне понравился.

Мы покинули лагерь на Иранише штрассе в грузовике. Прочь из Берлина. Ворота закрылись за нами. В этот момент все прошло мимо меня, как кошмар, который забываешь сразу после пробуждения и который все же оставляет ощущение неизгладимого ужаса. Душа моя была не в моем теле, не в этом грузовике на пути в Терезиенштадт. В какой-то момент я заметила, что мы на платформе и нас пересаживают в поезд. Это был не вагон для скота, но очень старый поезд, вероятно, давно списанный.

Поездка заняла много времени, сколько именно, не знаю – я утратила всякое его ощущение.

6 июня 1944 года наш поезд прибыл в Терезиенштадт. Мы вышли и проследовали через шлюз. По дороге я потеряла Блоху из виду, но у меня не осталось сил искать его. Помещением, в котором мы должны были провести нашу первую ночь, был чердак казармы. Пол был выложен из неотесанных деревянных досок. Мы легли: женщины с одной стороны, мужчины с другой. Никто не говорил, все просто лежали там, в полумраке, направив взгляд в пустоту. Я чувствовала себя совершенно одинокой среди всех этих застывших, лишенных воли людей.

Меня охватила паника, требовалось с кем-то поговорить немедленно, чтобы не потерять самообладание. Я переползла в ту сторону, где лежали мужчины, чтобы найти Блоху Брюнеля. И в конце концов нашла.

– Все будет хорошо, – прошептал он, когда я легла рядом.

Всю ночь мы шептались, просто чтобы слышать голос знакомого человека. Наконец ближе к утру мы заснули.

На следующий день нас распределили по местам проживания.

Мы бежали по серым улицам.

Терезиенштадт был серым городом, окруженным высокими крепостными валами. Улицы проложены симметрично, по сторонам – унылые кварталы и казармы. Дома невысокие, от одного до трех этажей, и почти все выглядели одинаково. Через ворота я могла заглянуть в задние дворы, мрачные, жалкие дворы, куда попадало мало света.

И люди, которые встречались нам на улицах, тоже были серыми. Там проживало много стариков, поскольку изначально Терезиенштадт был в основном гетто для престарелых. Сейчас казалось, будто он населен в основном старухами: они были более выносливыми, чем мужчины, и держались дольше.

Щеки их ввалились от голода и потому, что у них отсутствовали зубы, глаза были мутными. Никто не заботился о них