Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

– Наряд на работы. Строить бараки. В каком-то внешнем лагере, где-то в Германии.

– Внешний лагерь?

Это звучало не так безнадежно, как транспорт на восток.

– Чуть больше года назад туда уже доставили несколько сотен мужчин. Больше о них никто ничего не слышал. Говорят, проект Эйхмана.

Я была не в состоянии что-либо сказать. Вспомнился отец. Когда я видела его в последний раз, тоже молчала и не могла как следует попрощаться. В прошлом остались многие: мать, брат, подруга Гретхен. Я ни с кем не смогла попрощаться.

Блоха тоже молчал. Затем встал.

– Я назвал тебя своей невестой, чтобы ты получала посылки для меня.

Вот и все.

Мы едва попрощались, будто просто до завтра, до следующей недели, а потом я почувствовала, что Блоха что-то сунул мне в руку. Когда он прошел по коридору и свернул за угол, я посмотрела, что это: фотография.

На ней он изображен в профиль, светлые волосы зачесаны назад, в элегантном сером костюме. Фотография сохранилась у меня до сих пор.

После отъезда Блохи я продолжала получать посылки, предназначенные для него. Так действовала система в Терезиенштадте. Нам постоянно угрожали депортацией и смертью, но бюрократия действовала безукоризненно. Поскольку на бумаге было написано, что посылки для Блохи должны передаваться мне, я их получала, даже если вокруг люди почти умирали с голоду.

Но в какой-то момент посылки прекратились. Может, подруга узнала, что Блоха больше не в Терезиенштадте, и отправляла посылки в другое место. Что могло случиться с ним, думать не хотелось.

Я полностью подчинялась лагерной рутине, как и все. Для этого просто нужно иметь голову на плечах. Все было сосредоточено на еде, сне и работе, и все, что с этим связано, стало борьбой. Все сводилось к одному: пережить день.

По ночам я особенно страдала от клопов, которыми кишели деревянные кровати и соломенные тюфяки. Это была моя вторая встреча с паразитами.

Когда я скрывалась, мне еще удавалось убегать от клопов. Здесь же они были повсюду. Бесполезно ловить их по отдельности и давить. Их было слишком много, они ползли из постели в постель, от человека к человеку, заползали в волосы, ползали по лицу, скапливались под коленями и подмышками. Был только один способ сбежать от них: закрыть глаза и игнорировать. Я с трудом боролась с желанием чесаться и давить насекомых. Каждую ночь проходило несколько часов, пока удавалось заснуть, а потом я снова пугалась и просыпалась, поскольку что-то пробежало по лицу. Утром на соломе и досках было полно пятен крови – крови клопов и моей собственной.

Однако их я боялась меньше, чем голода. Утром нам давали лишь чашку водянистого заменителя кофе, ужасного на вкус, а еще каждые три дня кусок хлеба, немного маргарина и пакетик сахара. На обед – две или три полусгнившие картофелины с ложкой кашеобразной муки сверху. Вечером – водянистый суп, в котором, если повезет, плавало несколько кусочков моркови. Гораздо реже давали «бухты» (пирожки со сладкой начинкой) – белые четырехугольные булочки из муки, воды и дрожжей, с каплей темной массы сверху, приготовленной из заменителя кофе и сахара, по-видимому, изображавшей шоколад.

У нас было слишком мало всего, чтобы жить, и слишком много, чтобы умереть. В конце концов, в Терезиенштадте была медицинская помощь, но настолько примитивная, что люди хоть и не умирали, никогда по-настоящему не исцелялись.

Я была не больна и не здорова. Все чувствовали себя так же. Это состояние довольно точно описывает прозябание в лагере. В теле больше не осталось сил сопротивляться малейшему насморку.

Простуды переходили в воспаления легких. Из-за голода, грязи и паразитов кожа покрывалась сыпью и фурункулами. В госпитале эти болезни лечили самыми простыми методами. Не было ни лекарств, ни инструментов, ни надлежащих материалов для перевязки.

Я заболела тонзиллитом. Снова и снова приходилось отправляться в больницу, чтобы мне вскрыли миндалины. Больше они ничего не могли сделать. Вскрывала сестра голыми руками и скальпелем, который выглядел не очень стерильно. Было чертовски больно. После этого лечения воспаление каждый раз уменьшалось на некоторое время, но постоянно возникало снова.

В это время я часто сидела в комнате ожидания госпиталя. Иногда там сидела и девушка, которая привлекла мое внимание, потому что была очень красивой: темные шелковистые гладкие волосы и нежное бледное лицо. Когда мы впервые сидели вместе в комнате ожидания, я украдкой смотрела на нее. Заговорить не осмеливалась.

В какой-то момент ее вызвали в один из процедурных кабинетов. Она встала и направилась к двери. Теперь было видно, что с ней не так: красивая девушка прихрамывала. Одна из ног сгибалась от бедра при каждом шаге.

С удовольствием поговорила бы с ней, но не сделала этого. Я уже заразилась всеобщей летаргией вокруг.

Тем временем я потеряла работу в пошивочной мастерской, и Герхард Кон нашел мне новую:

– Они построили бараки за городом для производства военного назначения. Вот туда и отправишься.

Мне не хотелось уходить из пошивочной мастерской. Эта работа имела хоть какое-то отношение к моей прошлой жизни.

– Что там надо делать?

– Расслаивать слюду. У тебя ловкие руки. Для них это очень важно. Так быстро они это производство не распустят.

В первый рабочий день «на слюде» я впервые с момента моего приезда в крепость Терезиенштадт вышла оттуда с группой женщин.

Нам выдали пропуск, поскольку бараки находились за пределами города-крепости.

Барак, где предстояло работать, был огромен. Сотни женщин сидели там, на узких деревянных скамьях, за бесконечно длинными рядами столов. У каждой в руке нож, а перед ней – металлический ящик с отделениями разного размера. Рядом – груда серых блестящих каменных плит.

В бараке царила мертвая тишина. Никто не говорил. Либо не разрешалось, либо были слишком заняты тем, что разделяли каменные плиты на тончайшие слои. Это жутко: сотни женщин, и не слышно ни звука, кроме шума ножей, царапающих шероховатую поверхность камней.

Мне назначили место.

Слюда была мягким камнем. Она состояла из нескольких слоев, похожих на сланец. Перед нами разложены большие куски. Камень блестел, слои отделялись друг от друга тонкими светлыми линиями. Нужно было аккуратно поместить нож в правильном месте, чтобы получить тонкие слои как можно большего размера и меньшей толщины. Они использовались в промышленности в качестве изоляционного материала. Большие слои, которые требовали от нас надзиратели, сделать было тяжело, поскольку камень легко крошился. В металлические ящики нужно было рассортировать готовые слои слюды по размеру. В конце дня контролировались итоги работы.

Слева от меня сидела женщина лет пятидесяти, очень