Криминалист 13 - Алим Онербекович Тыналин

Только удержать не получится.

Мы ехали со скоростью сотню миль в час. Возле открытого проема воздух срывается вихрем, поток бьет сверху вниз и назад.

Лист бумаги в такой струе не улетает целиком, его рвет по краю, как рвет газету на пассажирской платформе из-за проходящего состава. Сорок листов, без разницы скрепленных или не сшитых, разлетелись бы веером почти сразу же.

Обрывки затянуло бы под днище, часть прилипла бы к бортам следующих вагонов, а еще остались бы на балласте вдоль полотна, лентой на полмили.

Я вытянул руку с платком наружу, за обрез фрамуги.

Поток воздуха снаружи мгновенно вывернул платок и прижал к металлу, а край его защелкал по обшивке частой дробью. Я убрал руку и осмотрел кромку проема с внешней стороны, насколько позволял угол.

Металл чистый. Ни волокон, ни клочка бумаги, ни следа краски.

Нитка на подоконнике лежала слишком удобно. Поперек, на виду, в середине чистого места, ее туда явно положили, а не сорвали в спешке.

Из коридора донеслось шипение динамика. Голос старшего объявил остановку у Нового Карролтона и напомнил про сохранность личных вещей.

Я закрыл портфель, оставив его в том же положении на столике и вышел в коридор.

Бейнбридж стоял у стенки, сцепив руки.

— Сколько теперь осталось до Вашингтона?

Он посмотрел на часы.

— Двадцать три минуты, сэр.

— Хорошо. — Я задвинул дверь и повернул в замке служебный ключ, а ключ забрал себе. — Теперь пошлите пройдемся по вагону. Мне нужен каждый человек, кто прошел по этому коридору после Филадельфии.

Клубный вагон идет первым за головной кабиной. Тамбур в хвостовой части соединяет его со следующим, дверь между вагонами тяжелая, с пружиной и резиновым уплотнителем.

— Заприте переход, — сказал я. — И встаньте у двери. Никого не пускайте назад и вперед.

— У меня нет права задерживать пассажиров, сэр.

— Задерживать не надо. Просто стойте и предупреждайте, что переход закрыт по технической причине. Люди верят таким поводам.

Бейнбридж пошел в хвост вагона. Я двинулся по вагону.

В клубном салоне ехало одиннадцать человек. Кресла стояли по два справа и по одному слева, между ними широкий проход.

Почти все повернуты по ходу движения. Стюард убирал чашки в тележку и с недовольством посмотрел на меня. Подошло время разноса блюд и напитков, а тут посторонние ходят и мешаются.

Я показывал удостоверение, наклонялся к каждому и спрашивал одно и то же. Кто выходил в коридор служебных салонов после Филадельфии? Кто стоял в тамбуре? Кто видел человека у четвертой двери?

Женщина с двумя сумками из универмага ответила, что дремала от самого Уилмингтона. Мужчина в клетчатом пиджаке сказал что дважды ходил в уборную и никого не встретил.

Двое юристов у окна держали на столике раскрытую папку с делом о страховых убытках и заявили, что вообще не поднимались с мест.

Разносчик в белой куртке подтвердил, что проходил по коридору четыре раза с тележкой. В служебные салоны стучал только в первый и второй раз, а потом ему велели не лезть туда. Пассажир при посадке попросил не беспокоить его.

— Кто-нибудь еще ходил по тому коридору?

Стюард задумался.

— Из вагона? Да, был один. С фотоаппаратом. Прошел вперед и минут через пять вернулся.

— Как он выглядел?

— Молодой. В вельветовом пиджаке. — Стюард показал глазами. — Вон, у окна, третий отсюда.

Он сидел в одиночном кресле по левому борту. Лет тридцати, худой, рыжеватые волосы висели до воротника, очки в металлической оправе.

На коленях блокнот на спирали, на столике полупустой стакан с колой. На соседнем кресле брезентовая сумка с ремнем и приплюснутая шляпа.

Я сел напротив на свободное кресло и развернул удостоверение.

— Митчелл, Федеральное бюро расследований. Как ваше имя?

Он посмотрел на удостоверение дольше, чем нужно, чтобы его прочесть.

— Дэниэл Обри.

— Место работы?

— «Вашингтон пост». Городской отдел. — Он поправил очки. — А в чем, собственно…

— Вы ходили в коридор служебных салонов после Филадельфии?

— Ходил в тамбур. Покурить.

— В этом поезде разрешено курить в салоне.

Он помолчал.

— Мне надо было размять ноги.

— Откройте, пожалуйста, сумку.

— На каком основании?

— Ни на каком. Я вас просто прошу. — Я оставил удостоверение раскрытым на столике. — Если вы откажетесь, состав встретит железнодорожная полиция, открывать сумку вы будете уже в отделении на Юнион-Стейшн, это займет часа полтора, с описью всего содержимого.

Обри посмотрел на удостоверение, потом в окно, придвинул сумку и расстегнул молнию.

Сверху лежал фотоаппарат «Никон F» с моторным приводом, тяжелый, потертый по углам. Рядом в сумке, в отдельном гнезде, объектив, черный тубус длиной дюймов девять, с рифленым кольцом фокуса и биркой прокатной конторы, привязанной к креплению суровой ниткой. Три кассеты с пленкой, две отснятые, с надорванным ракордом.

Под аппаратом лежала записная книжка в коленкоровой обложке.

Я раскрыл ее.

Записи шли столбцами, написаны карандашом, мелким почерком, с сокращениями.

П-н. Втр. 8:15 вышел, Кливленд-парк. 8:40 автобус. 9:05 контора Хиббард и Сын, пробыл 20 мин.

Чтв. Дом матери, Балтимор, Гилфорд-авеню. Вернулся поездом 19:40.

Пон. Филадельфия, Тридцатая ул., 11:52 приб. Гостиница «Бенджамин Франклин», номер оплачен наличными. Вышел один раз, 18:10, аптека.

И последняя запись, сегодняшняя, свежая:

Втр. Тридцатая ул., 12:31 посадка, клубный вагон, салон 4. Портфель при себе.

— Давно ведете этот интересный дневник?

— Одиннадцать дней. — Обри уже не пытался спорить, у него побелели крылья носа. — Слушайте, это законно. Наблюдение с улицы за должностным лицом не противоречит закону, я ничего не нарушал, я не лез в его дом, телефон не слушал…

— Он вас видел?

— Ни разу. Я держался за квартал.

— Зачем вы это делали?

Обри быстро оглянулся на соседние кресла.

— Мне сказали в редакции, что бухгалтер комитета собирается говорить на слушаниях. Не в комитете Эрвина, а где-то еще. Я хотел сделать снимок. Как он входит в здание с портфелем. Один снимок, и первая полоса моя.

— Кто вам рассказал про то, что он собирается выступать?

— Не скажу.

Я наклонился вперед и достал из-за его спины еще один предмет.

Портфель. Кожаный, темно-коричневый, с двумя замками-защелками и ремешком поперек. Того же фасона, цвета и величины.

Обри увидел его у меня в руках и осекся. Секунды три в салоне слышался только гул под полом и звяканье чашек в тележке где-то у переборки.

— Это не то, что вы думаете, — сказал он.

— Вы серьезно?

— Я вижу, о чем вы думаете. — Он говорил быстрее и громче, чем следовало. — Я купил его вчера. В Филадельфии,