Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

ненавидеть. Слабого надо жалеть, а я не хотела. Я злилась. Я имела право злиться. Но потом злость стала домом. Я в нём жила, мебель расставила, занавески повесила.

— Криво и живо? — спросил Павел.

Она обернулась.

— Что?

— Ничего. В больнице один человек так сказал.

— Про занавески?

— Про жену.

— У тебя теперь все мудрости из больницы?

— Почти. Там странная школа.

Ольга вернулась к столу. Села. Взяла ложку, но есть не стала.

— Я не знаю, что с нами делать.

— Я тоже.

— Я не хочу снова быть твоей палатой, куда ты заходишь между чужими бедами.

— Я не хочу снова так жить.

— Не обещай.

— Тогда скажу иначе. Я буду учиться приходить не только когда поздно.

Ольга усмехнулась.

— Это звучит как курс повышения квалификации мужа.

— Мне бы не помешал.

— Там экзамен сложный.

— Практика?

— Каждый день.

Они почти улыбнулись. Потом телефон Павла завибрировал на столе. Он специально положил его экраном вниз, но звук всё равно разрезал кухню. Старый Павел схватил бы сразу. Новый Павел на секунду замер. Ольга заметила.

— Ответь, — сказала она.

— Может подождать.

— Ты не знаешь.

Он взял телефон. Надя.

— Да?

— Павел Андреевич, простите, что поздно. Вы сейчас не на смене, я знаю.

Ольга услышала голос и отвернулась к окну.

— Что случилось?

— Лидии Аркадьевне хуже. Она в сознании. Сын здесь. Врач дежурный рядом, всё делают. Она просила вас. Сказала: «Если доктор Сомов занят жизнью, не тащите. Но если опять прячется — тащите». Я не знала, звонить или нет.

Павел закрыл глаза. Лидия. Красная помада. Камень с белой полоской. «Динамика у вас может быть в отчёте. У меня — жизнь». Она умела добить человека даже на расстоянии.

— Я приеду, — сказал он.

— Хорошо.

Он положил телефон. На кухне стало тихо. Ольга смотрела на него без удивления. Скорее с усталой готовностью к старому сценарию: больница зовёт, Павел уходит, дверь закрывается, суп остывает, разговор остаётся на плите.

— Мне надо ехать, — сказал он.

— Я поняла.

— Оль.

— Не надо оправдываться. Если человек умирает и просит тебя, ты поедешь.

— Я не хочу исчезнуть так, как раньше.

Она молчала.

— Я сейчас поеду, — сказал Павел. — Не потому что разговор с тобой меньше. Не потому что больница опять важнее. А потому что там человек, которому мало времени. Наш разговор не закончен. Я хочу продолжить. Когда ты сможешь. Не требую. Не ставлю галочку. Просто хочу, чтобы ты знала: я не сбегаю.

Ольга смотрела на него. Потом тихо сказала:

— Вот это скажи ей тоже.

— Что?

— Что не сбегаешь. Умирающим, наверное, это важно.

Павел встал. Взял куртку. Потом остановился.

— Суп был хороший.

— Ты уже говорил.

— Я хочу сказать ещё раз. Не чтобы закрыть тему. Просто чтобы ты знала: я ел не как пациент. Я ел как человек, которого пустили.

У Ольги дрогнули губы.

— Иди уже, человек. Пока я не начала плакать в суп.

Он подошёл к двери. Обулся. Взялся за ручку. Ольга вышла в прихожую.

— Паша.

— Да?

— Позвони, когда выйдешь из больницы. Не утром. Не через три дня. Просто позвони.

— Позвоню.

— И если не сможешь говорить — так и скажи.

— Хорошо.

— Это опять «хорошо»?

— Нет. Это я услышал.

Она кивнула. Он вышел.

В машине он несколько секунд сидел, не заводя двигатель. Вспомнил ту ночь, Ольгу на кровати, своё «так бывает». Потом сказал вслух, в пустую машину:

— Так не должно было быть.

Это ничего не исправило. Но фраза наконец была правильнее.

У больницы он оказался через двадцать минут. Главный вход встретил светом, сквозняком и Борисычем, который поднял глаза от журнала.

— Павел Андреевич, вы чего? Не ваша смена вроде.

— Лидия Аркадьевна.

— А. Актриса.

— Да.

Борисыч кивнул и без лишних вопросов открыл дверь внутреннего прохода.

— Идите. Там сын её уже два раза выходил, куртку застёгивал и расстёгивал. Видно, человек не знает, как стоять, когда мать умирает.

Павел прошёл. У лифта стоял Семён. В старом свитере, с ведром, как будто ждал именно здесь с начала вечера. На ручке ведра болталась красная бирка «Дверь». В другой руке он держал красное яблоко.

— Суп был? — спросил он.

— Был.

— Не остыл?

Павел подумал об Ольге, о тарелке, о лавровом листе, о фразе «я ел как человек, которого пустили».

— Нет, — сказал он. — Пока нет.

Семён кивнул.

— Тогда идём. Лидия Аркадьевна требует финальную репетицию.

— Всё плохо?

— Всё живо. Поэтому больно.

Они вошли в лифт. Двери закрылись. Павел посмотрел на своё отражение в металлической стене: усталое лицо, щетина, тёмные круги под глазами, пальто поверх больничной одежды, человек между супом и смертью, между бывшей женой и пациенткой, между старым собой и тем, кого ещё нельзя назвать новым.

— Семён, — сказал он.

— Да?

— Я сегодня сказал Ольге правду.

— Всю?

— Нет.

— Тогда нормально. Всю сразу люди не выдерживают. Главное — не снова врать.

Лифт дёрнулся и поехал вверх.

— А если поздно? — спросил Павел.

Семён посмотрел на яблоко.

— Поздно — это когда человек уже не может услышать. Пока слышит — не поздно. Просто дорого.

Двери открылись на третьем этаже. В коридоре пахло лекарствами, ночным чаем и чем-то ещё — тем особым запахом, который появляется, когда смерть уже близко, но жизнь всё ещё держит человека за рукав. У поста стояла Надя. Глаза красные. Рядом — Кирилл, сын Лидии Аркадьевны, в дорогом тёмном пальто, с лицом мальчика, который принёс камень и теперь не знает, куда положить руки.

— Она ждёт, — сказала Надя.

Павел кивнул. И пошёл к палате.

За спиной Семён тихо сказал:

— Не как врач, доктор.

Павел остановился на секунду.

— Знаю.

И вошёл.

Глава 12. Последняя роль Лидии Аркадьевны

Лидия Аркадьевна умирала с таким выражением лица, будто смерть опоздала на репетицию и теперь должна была тихо сесть в угол, не мешая процессу. В палате было приглушённо: ночник у стены давал жёлтый свет, капельница капала редко и как будто нехотя, за окном темнело, в коридоре кто-то говорил шёпотом, хотя