Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

шёпот в больнице всегда звучит громче нормальной речи. Раиса Ильинична лежала на соседней койке и делала вид, что спит, но Павел видел по её неподвижным плечам: не спит. Молодую женщину у стены перевели днём, и пустая кровать теперь стояла аккуратно застеленная, готовая принять следующую чужую беду. Больница не любит пустые места. Она заполняет их быстрее, чем люди успевают привыкнуть к тому, что кто-то ушёл.

Лидия Аркадьевна лежала высоко на подушках. Лицо стало совсем маленьким, будто болезнь забрала у неё даже лишнюю кожу, оставив только глаза, скулы и волю. На тумбочке стояли стакан воды, маленькое зеркальце, потрёпанная красная косметичка, тот самый серый камень с белой полоской, который привёз Кирилл, и красное яблоко Семёна. Яблоко было слишком ярким для этой палаты. Оно лежало рядом с лекарствами как наглый гость из мира, где люди ещё кусают, смеются, ругаются из-за цен на рынке и выбирают фрукты, постукивая по ним пальцем. Лидия Аркадьевна попросила не убирать его. Сказала: «Пусть будет. Вдруг смерть придёт без вкуса, надо же её чем-то пристыдить».

Кирилл стоял у окна. Дорогой тёмный костюм, идеально сидящее пальто на стуле, телефон в руке, лицо человека, который всю жизнь организовывал чужие прощания и теперь впервые не мог организовать собственные пальцы. Он держал телефон так, будто тот был рабочим инструментом: сейчас он позвонит, договорится, уточнит, оплатит, выберет зал, музыку, венки, текст, транспорт, время, и весь этот ужас станет понятной последовательностью услуг. Но мать ещё дышала. И пока она дышала, Кирилл не имел права превращать её в заказ.

— Вы долго, доктор, — сказала Лидия Аркадьевна, когда Павел вошёл.

Голос у неё был слабый, но характер всё ещё стоял в нём на каблуках.

— Я приехал сразу.

— Все мужчины так говорят, когда опоздали.

— Я не мужчина. Я врач.

— Вот именно. Худший подвид.

Семён вошёл следом, поставил ведро у двери и сел на стул у стены. Без шутки. Без яблока в руке. Просто сел. Павел заметил это сразу: Семён сегодня был тихим. После ночной лестницы, после воды, после того, как Анна Викторовна выяснила, что его нет в списках, он словно стал менее рассыпанным по больнице и больше собранным в одном усталом теле. Ведро стояло рядом, на ручке болталась красная бирка с надписью «Дверь». Рисунок Сони уже висел в рамке на лестнице — Анна Викторовна действительно распорядилась. Теперь Бог с ведром получил официальное основание для надежды. Павел до сих пор не понимал, почему это его так трогает.

— Семён пришёл, — сказала Лидия Аркадьевна, не поворачивая головы.

— Пришёл, — ответил он.

— Садитесь красиво.

— Как это?

— Как будто вас написали маслом, а не забыли в хозяйственной части.

Семён чуть улыбнулся и выпрямился.

— Так лучше?

— Терпимо. Хотя художник был бы недоволен.

Кирилл подошёл к кровати.

— Мам, может, не надо разговаривать? Ты устала.

— Кирилл, если я перестану разговаривать только потому, что устала, придётся признать, что последние сорок лет я держалась на чистом упрямстве. Не разрушай мне биографию.

— Я просто…

— Ты просто стоишь у окна как директор похоронного бюро в ожидании клиента.

Кирилл побледнел.

— Мам.

— Что «мам»? Ты именно так стоишь. Нога чуть назад, телефон в руке, лицо «мы всё организуем достойно». Я тебя родила не для того, чтобы ты организовал меня достойно.

Павел невольно опустил глаза. Лидия Аркадьевна была безжалостна, но не жестока. Это разные вещи. Жестокость бьёт, чтобы ранить. Безжалостность иногда бьёт, чтобы человек наконец перестал притворяться. Кирилл стоял перед ней взрослый, успешный, деловой, а она разговаривала с ним так, будто всё ещё могла за руку вывести из-за кулис мальчика, который боялся чужих аплодисментов и приносил ей камни.

— Я не знаю, как стоять, — сказал Кирилл тихо.

Лидия посмотрела на него. И сразу стала мягче, хотя внешне почти не изменилась.

— Вот. Это уже похоже на сына.

Он сел рядом. Не на стул у кровати, а прямо на край матраса, осторожно, будто боялся причинить ей боль своим весом. Лидия положила пальцы на его руку. Пальцы были холодные, лёгкие, как сухая бумага.

— Доктор, — сказала она. — Вы зачем приехали?

Павел не понял.

— Вы просили.

— Я многое прошу. У меня осталось мало времени и ещё есть привычка к капризам. Но вы зачем приехали?

Он посмотрел на неё. Этот вопрос был не про вызов. Не про должность. Она спрашивала ровно то, что Ольга заставляла его учиться различать: ты здесь как врач или как человек?

— Потому что вы меня позвали, — сказал он.

— Слабо. Но уже не безнадёжно.

— Потому что я не хотел опять сказать «потом».

Лидия удовлетворённо прикрыла глаза.

— Вот. Видите, как приятно, когда мужчина с третьей попытки попадает в текст.

Кирилл тихо спросил:

— Мам, тебе больно?

— Да.

Он сразу повернулся к Павлу.

— Можно что-то сделать?

— Мы усилим обезболивание, — сказал Павел. — Надя уже готовит.

— Не смотрите на него, как на меню, — сказала Лидия. — Он врач, не официант вечности.

Кирилл сжал губы.

— Я хочу помочь.

— Тогда перестань делать вид, что помощь — это действие. Иногда помощь — это сидеть и не командовать.

Кирилл кивнул. Ему было трудно. Павел видел, как тяжело человеку, всю жизнь привыкшему решать, остаться рядом с тем, что не решается. Кирилл занимался смертью профессионально. Павел однажды видел его сайт: строгие шрифты, светлые залы, «бережное сопровождение», «достойная организация», «индивидуальный подход». Хорошие слова. Нужные. Но теперь смерть сидела на краю кровати его матери без прайса и не принимала заявок.

Надя вошла с препаратами. Лицо спокойное, но глаза красные. После истории с отцом она стала тоньше слышать чужие последние разговоры. Может, всегда слышала, просто теперь не прятала. Она подошла к Лидии, проверила катетер, сказала:

— Лидия Аркадьевна, сейчас станет легче.

— Наденька, вы говорите это так, будто рекламируете новый лифт в старом доме.

— А вы вредничаете так, будто собираетесь на выписку.

— Я всегда собираюсь на выписку. Вопрос только, в какое учреждение.

Раиса Ильинична на соседней койке не выдержала:

— Лида.

— Что?

— Не шути так.

Лидия повернула к ней голову.

— Раечка, а как? Плакать? Я сегодня не в том освещении.

Раиса Ильинична села, кутаясь в халат.

— Я не хочу, чтобы ты…

Она не договорила.