Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

Слова у неё закончились. Она всю жизнь старалась никому не мешать и теперь не знала, можно ли попросить другого человека не уходить. Лидия протянула руку. Раиса подошла и взяла её.

— Ты хорошо научилась просить воды, — сказала Лидия. — Не бросай.

Раиса заплакала.

— Лида.

— И не извиняйся за слёзы. Слёзы — это не мусор, чтобы за них просить прощения.

— Я не извиняюсь.

— Внутри уже начала. Я тебя знаю.

Раиса засмеялась сквозь слёзы.

— Ты невозможная.

— Это мой дар обществу.

— Косметичку, — сказала она.

Кирилл не понял.

— Что?

— Косметичку. Красную. На тумбочке. Господи, сын владельца похоронного агентства, а при слове «косметичка» теряется, как солдат на балете.

Он взял косметичку и положил ей на грудь.

— Открой.

— Помаду, — сказала Лидия.

— Мам, может…

— Кирилл.

Он достал помаду. Красную. Ту самую. Павел вспомнил их первый разговор: «оружие». Тогда она красила губы перед известием о том, что лечение больше не работает. Теперь красила перед тем, что уже не требовало диагноза.

— Я не умею, — сказал Кирилл.

— Прекрасно. Умел бы — я бы волновалась за твою личную жизнь. Доктор?

Павел отступил.

— Я тем более не умею.

— Надя?

Надя взяла помаду уверенно, но Лидия покачала головой.

— Нет. Пусть Кирилл.

— Мам.

— Ты хоронишь чужих матерей. Должен хотя бы раз помочь своей остаться женщиной, пока она ещё здесь.

Кирилл взял помаду. Рука дрожала так сильно, что Павел испугался за результат. Лидия смотрела на сына спокойно.

— Не бойся. Криво — тоже жизнь.

Он осторожно провёл помадой по её губам. Сначала слишком слабо. Потом ещё раз. Красный цвет появился на мёртвенно-бледном лице как последняя подпись. Неровная, но настоящая. Лидия посмотрела в зеркальце, которое держала Надя.

— Ужасно, — сказала она.

Кирилл опустил руку.

— Прости.

— Прекрасно ужасно. Чуть левее у меня теперь страсть, чуть правее — инсульт. Очень современно.

Раиса всхлипнула и засмеялась. Надя отвернулась. Даже Кирилл, с помадой в руке, вдруг коротко рассмеялся, а потом закрыл лицо ладонью. Смех быстро перешёл в беззвучный плач. Он сел, согнулся, всё ещё держа помаду, как маленький красный нож.

— Я не готов, — сказал он.

Лидия положила руку ему на затылок. Её ладонь была почти невесомой.

— Конечно. Никто не готов к матери. Ни к живой, ни к мёртвой.

— Я столько раз это видел.

— Чужое горе не тренировка. Оно только делает вид.

— Я должен был чаще приезжать.

— Должен был.

Он поднял лицо. В глазах боль.

— Ты могла бы сказать: «Нет, сынок, ты хороший».

— Могла бы. Но у нас мало времени на плохую драматургию.

— Мам.

— Ты должен был чаще приезжать. Я должна была чаще говорить, что мне одиноко, а не изображать оскорблённую королеву районного театра. Мы оба отлично сыграли людей, которым не очень надо. Аплодисменты слабые, но заслуженные.

— Я боялся тебя, — сказал Кирилл.

— Меня многие боялись. Даже режиссёр в Доме культуры. Хотя у него были усы и власть над реквизитом.

— Я боялся, что приеду, а ты опять будешь говорить так, будто я провинился.

— Ты часто провинился.

— Мам.

— Но я часто пользовалась этим как поводом держать тебя рядом хоть через вину. Это некрасиво. Запишите, доктор: пациентка признаёт низкое качество эмоциональных методов.

Павел тихо сказал:

— Записал.

— Не в карту. В себя. В карты вы всё равно пишете скучно.

Семён у стены поднял голову. Лидия посмотрела на него.

— А вы чего молчите?

— Слушаю.

— Это подозрительно. Обычно вы говорите, когда все хотят спрятаться.

— Сейчас все на сцене.

— И вы решили не мешать?

— Редко, но бывает.

Лидия долго смотрела на него. Потом сказала:

— Вы не санитар.

В палате стало тихо.

Павел почувствовал, как воздух снова плотнеет вокруг этой фразы. Раиса перестала плакать. Надя замерла у тумбочки. Кирилл, кажется, не понял, но тоже поднял голову.

Семён спокойно ответил:

— Сегодня санитар.

— Не кокетничайте. Я актриса. Я вижу, когда человек играет не свою профессию.

— И что же я играю?

— Усталого Бога в старом свитере. Роль сомнительная, но у вас есть фактура.

Раиса перекрестилась почти незаметно. Кирилл посмотрел на Павла. Павел ничего не сказал. Не мог. Эта палата вдруг стала продолжением лестницы, рисунка Сони, списка сотрудников, где Семёна не было, чая без сахара, воды в пластиковом стаканчике.

Семён улыбнулся. Грустно.

— Критики ко мне сегодня строги.

— Потому что финал. В финале нельзя халтурить.

— А если это не финал?

— Для меня — финал. Не присваивайте чужую драматургию.

Семён кивнул.

— Простите.

— Вот. Уже лучше. Бог, который умеет извиняться, — это почти новаторство.

— Лидия Аркадьевна, — прошептала Раиса, — ну что ты…

— Раечка, если он Бог, он переживёт. Если санитар — тем более. Санитары вообще крепче богов.

Семён встал. Подошёл к тумбочке, взял красное яблоко.

— Ваше.

— Я не могу есть.

— Не обязательно есть. Можно держать.

Он вложил яблоко ей в руку. Пальцы не сразу сомкнулись. Кирилл помог. Яблоко оказалось слишком тяжёлым для её руки, и он держал его вместе с ней. Мать, сын, яблоко. Павел вдруг подумал, что это и есть настоящая последняя фотография, только никто не должен доставать телефон.

— Пахнет? — спросил Семён.

Лидия поднесла яблоко ближе, вдохнула.

— Кислое.

— Живое часто кислое.

— Вы повторяетесь.

— Старею.

— Врёте.

— Немного.

Она закрыла глаза. Несколько секунд все молчали. Потом Лидия сказала:

— Кирилл.

— Да, мам.

— Не делай из меня мероприятие.

— Я не…

— Сделаешь. У тебя профессия. Профессия — это болезнь рук. Они сами всё организуют. Не надо дорогой зал. Не надо ведущего с голосом, который умеет скорбеть за деньги. Не надо фотографии, где я в молодости и похожа на женщину, которая могла бы уехать в Ленинград, но не уехала. Поставь мою обычную фотографию. Где я в халате на кухне и ругаюсь на чайник.

— Ты ненавидела эту фотографию.

— Потому что там я настоящая.

Он кивнул.

— Хорошо.

— И не говори всем, что я была сильная. Это пошлость. Я была разная. Сильная, слабая, завистливая, смешная, вредная, талантливая местами, глупая часто, красивая по четвергам, если свет был хороший.