Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

на неё без своей обычной насмешки, внимательно и немного виновато, будто действительно давно слышал о человеке, но не имел права встретиться раньше.

— Ольга, — сказал он.

— Мы не знакомы.

— Нет.

— Тогда откуда имя?

— Павел Андреевич произносит его даже когда молчит.

Павел отвернулся.

— Невыносимый человек.

— Сегодня официально пациент. Жаловаться поздно.

Ольга поставила сумку на стул.

— Вам что-нибудь нужно?

Семён подумал.

— Хлеб.

Павел посмотрел на него.

— Вы только что говорили, что ели яблоко.

— Поэтому и нужен хлеб. От яблок человек становится символом. От хлеба — человеком.

— Я принесу, — сказала Ольга.

— В буфете ночью ничего нет, — предупредил Павел.

Она посмотрела на него.

— У меня в сумке половина батона.

— Зачем?

— Ты принёс два хлеба. Один я положила машинально.

Семён усмехнулся.

— Вот видите, доктор. Человек с собой взял хлеб, а вы — только тревогу.

Ольга достала свёрток. Два куска хлеба, завёрнутые в салфетку. Надломила один, подала Семёну. Он попытался сесть.

— Лежите, — сказал Павел.

— Хлеб лёжа есть неприлично.

— Теряйте достоинство постепенно.

Павел помог ему приподняться, подложил подушку. Семён взял хлеб, откусил маленький кусок и долго жевал. Выглядел старым. Не загадочным. Не вечным. Старым человеком, который забыл поесть и упал на лестнице.

Ольга села у стены. Павел остался рядом с кушеткой.

— Что произошло? — спросил он.

— Ноги устали.

— У человека без документов, адреса и даты рождения?

— У ног свои документы.

— Семён.

Тот закрыл глаза.

— Я действительно устал, доктор.

— От чего?

— От дежурства.

— Возьмите отпуск.

— Скоро возьму.

Павел почувствовал холод.

— Что значит «скоро»?

— То и значит.

— Вы умираете?

Семён открыл глаза.

— Все умирают.

— Не начинайте.

— Я не умираю сейчас.

— Тогда что происходит?

Семён посмотрел на хлеб в руке.

— Моя смена заканчивается.

В комнате зашумел старый холодильник. Монитор продолжал считать удары сердца, как будто эти слова не имели к нему отношения.

— Кто вас сменит? — спросил Павел, хотя уже знал, куда он посмотрит.

Семён посмотрел на него.

— Нет.

— Вы спросили.

— Я не согласен.

— На что?

— На эту вашу игру. Вы появляетесь, вытаскиваете людей из их нор, говорите загадками, потом ложитесь на кушетку и объявляете, что смена закончилась. Я врач. У меня работа. Жизнь. Ольга. Мать. Пациенты. Я не собираюсь ходить с ведром и изображать Бога в коридорах.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Не изображайте.

Павел встал.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Никто не просит вас быть Богом. Это вредная должность, особенно для врача.

— Тогда кем?

— Собой. Но не тем, который проходит мимо.

Павел хотел ответить резко, но Ольга сказала:

— Паша.

Одно слово. Не приказ. Напоминание, что он снова начал спорить с тем, что пугает.

Он сел обратно.

— Вы можете говорить нормально? — спросил Павел.

— Могу. Вы уже многое умеете без меня. Звоните, когда страшно. Садитесь, когда нечем помочь. Приносите воду сами. Не прячете смерть в формулировках. Иногда даже едите суп. Осталось перестать считать это временным отклонением от профессии.

— Вы думаете, несколько разговоров сделали меня другим?

— Нет. Они показали, каким вы были до того, как решили, что усталость освобождает от жизни.

Ольга смотрела на Павла. Не с упрёком. Слишком спокойно. От этого фраза Семёна стала ещё тяжелее.

— А вы? — спросил Павел. — Кто будет рядом с вами?

Семён поднял кусок хлеба.

— Уже двое.

Он посмотрел сначала на Ольгу, потом на Павла.

Павел не нашёл ответа.

Дверь распахнулась. Лёша стоял на пороге.

— Павел Андреевич, в десятой Корнеев… То есть не Корнеев, простите. Геннадий Петрович. Резко стало плохо, потерял сознание.

Павел вскочил.

— Давление? Пульс?

— Пульс есть, слабый. Надя там.

Он сделал шаг к двери, потом остановился. Обернулся к Семёну.

Старик увидел сомнение.

— Идите.

— Я вернусь.

— Знаю.

— Не вставайте.

— Это унизительно.

— Ольга проследит.

Ольга кивнула.

— Прослежу.

— Вы знакомы три минуты, а уже сговорились, — сказал Семён.

Павел вышел вместе с Лёшей.

В десятой палате Геннадий Петрович уже пришёл в сознание, но был бледен и растерян. Сработали быстро. Оказалось, резкое падение давления, ничего необратимого. Павел дал распоряжения, проверил всё сам, дождался стабилизации. Раньше после такого он остался бы, перепроверял, читал карту, нашёл ещё десять полезных действий, лишь бы не возвращаться туда, где от него требовали не медицинской компетенции, а присутствия. Теперь передал наблюдение Лёше.

— Справишься?

Лёша кивнул.

— Справлюсь.

— Если что — зовите.

— Вы к Семёну?

— Да.

Лёша помолчал.

— Он кто?

— Пациент.

— Я не это спросил.

— Другого ответа пока нет.

Павел вернулся через двенадцать минут. Запомнил время специально.

Ольга сидела у кушетки. Семён спал или делал вид. Хлеб лежал на салфетке, от него был откушен один угол. Ольга подняла палец к губам.

— Заснул.

— Давление?

— Надя заходила. Лучше.

Павел подошёл и проверил сам. Пульс оставался редким, но крепче. Семён открыл один глаз.

— Не доверяете жене?

— Бывшей жене, — сказала Ольга.

— Очень временное слово.

Ольга посмотрела на него.

— Не лезьте.

— Я пациент. Мне положено нарушать границы.

— Вам положено спать.

Семён закрыл глаз.

— Строгая.

— Вам полезно.

Павел сел рядом. Ольга встала.

— Я принесу чай.

— Ночью негде.

— У охранника термос.

— Борисыч не отдаст.

— Отдаст.

Она вышла. Павел посмотрел ей вслед.

— Хорошая женщина, — сказал Семён с закрытыми глазами.

— Я знаю.

— Поздно узнали.

— Но не совсем.

Семён открыл глаза.

— Вот поэтому и вернулись.

— Я обещал.

— Нет. Обещания вы раньше тоже давали. Вернулись потому, что теперь понимаете: человек замечает отсутствие не после смерти. Сразу.

Павел опустил руки на колени.

— Вы правда уйдёте?

— Да.

— Когда?

— Скоро.

— Куда?

— Туда, где я нужен.

— А здесь?

— Здесь скоро будете вы.

— Я не умею.

— Никто не умеет до первой ночи.

— А если я испорчу?

— Испортите.

Павел посмотрел на него с раздражением.

— Великолепная поддержка.

— Поддержка — не обещание, что вы не ошибётесь. Поддержка — знание, что после ошибки можно не стать