Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

Перед тем как окончательно провалиться в сон, Павел услышал голос матери:

— Семён, а вы ему кто?

Долгая пауза.

— Дежурный, — ответил Семён.

— Хорошо дежурите?

— Уже не один.

Павел хотел открыть глаза, но не смог. Сон забрал его быстро и глубоко.

А когда он проснулся, за окном было утро. Ольга спала на подоконнике, накрывшись пальто. Мать дремала, положив голову рядом с его рукой. Монитор показывал ровный ритм.

Стул у двери был пуст.

На нём лежало красное яблоко.

Ведра не было.

Глава 14. Человек, которого не было в списках

Семёна искали с девяти утра.

Сначала Павел искал его как врач: быстро, раздражённо, с уверенностью, что любой человек обязан находиться в одном из предусмотренных учреждением мест. Смотровая. Лестница. Сестринский пост. Комната персонала. Буфет. Хозяйственный блок. Подвал. Морг. Двор у служебного входа. Если человек не найден, значит, плохо искали или неправильно оформили.

Потом Павел начал искать его как человек. И стало страшнее.

На стуле у двери осталось красное яблоко. Семёнова больничная рубашка лежала сложенная на кушетке. Катетер был снят аккуратно, место прокола прижато ватой и заклеено пластырем. На тумбочке стоял недопитый чай. Хлеб, который принесла Ольга, исчез. Ни записки, ни документов, ни прощальной фразы, которую можно было бы носить в кармане и перечитывать, когда станет тяжело.

Просто пустой стул.

Павел сел на кровати и долго смотрел на него.

Он потянулся к прозрачному пакету с одеждой.

— Даже не думай, — сказала Ольга.

Она проснулась на подоконнике и теперь сидела, завернувшись в пальто. Волосы растрепались, на щеке остался след от шва. Мать Павла дремала рядом с кроватью, положив голову на сложенные руки, но при словах Ольги сразу открыла глаза. Матери вообще не спят рядом с больными детьми, даже если этим детям сорок один и у них уже есть собственные седые волосы.

— Мне нужно найти Семёна, — сказал Павел.

— Тебе нужно лежать.

— Он ушёл после приступа.

— Ты тоже собирался уйти после приступа.

— Это другое.

Мать подняла голову.

— Конечно. У всех мужчин всегда другое. У соседки Тамары муж с давлением гараж пошёл закрывать, потому что «там замок ненадёжный». Умер бы ради навесного замка.

— Мам, я не умираю.

— Ещё раз скажешь это слово — получишь.

Павел достал рубашку. На груди ткань была разрезана Надей, как доказательство того, что профессиональное достоинство не выдержало встречи с ножницами.

— Она испорчена, — сказал он.

— Зато ты целый, — ответила Ольга. — Не лучший обмен, но терпимый.

— Я должен найти его.

Ольга посмотрела на пустой стул.

— Почему?

— Потому что его нет.

— Это не ответ.

— Потому что он упал. Потому что сказал, что смена заканчивается. Потому что попросил меня не проходить мимо, а сам исчез.

— Может, именно поэтому.

Павел резко повернулся к ней.

— Не начинай говорить как он.

— Уже поздно. Ты принёс его домой вместе с историями, супом и своим новым умением признавать очевидное.

Мать посмотрела с одного на другого.

— Он точно санитар?

— Нет, — сказали Павел и Ольга одновременно.

Мать задумалась.

— Тогда найдите сначала главного врача. В нормальных учреждениях неизвестные люди с вёдрами не должны воспитывать персонал.

Дверь открылась. Вошла Анна Викторовна с картой Павла в руках.

— В нормальных учреждениях, — сказала она, — врачи после потери сознания не пытаются сбежать в разрезанной рубашке. Но мы, очевидно, давно вышли за пределы нормы.

Она положила карту на тумбочку.

— Анализы приемлемые. Кардиолог не видит оснований держать вас дольше суток при условии покоя, сна, нормального питания и отсутствия дежурств.

— Когда выписка?

— Вечером.

— Мне нужно сейчас.

— Вам всегда что-то нужно сейчас, когда речь идёт о том, чтобы не заниматься собой.

— Семён исчез.

Анна Викторовна посмотрела на пустой стул. Лицо у неё осталось собранным, но пальцы сильнее сжали край карты.

— Я знаю.

— Кто-нибудь видел, как он уходил?

— Нет.

— Камеры?

— Борис Степанович проверяет.

— Хозяйственная служба?

— Не знает такого сотрудника.

— Вы вчера сами сказали, что его нет в списках.

— Вчера я ещё надеялась, что это административный бардак.

— А сегодня?

Анна Викторовна помолчала.

— Сегодня бардак выглядит сложнее.

Павел встал. Пол под ногами не поплыл, но Ольга всё равно поднялась следом.

— Ложитесь, — сказала Анна Викторовна.

— Я дойду до хозяйственного блока.

— Вы никуда не пойдёте без сопровождения.

— Отлично. Пойдёмте со мной.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Вы действительно не умеете быть пациентом.

— Я быстро учусь, когда мне плохо объясняют.

— Паша, — сказала мать, — я с вами.

— Нет, мам.

— Я твоя мать.

— Именно поэтому. Ты заставишь всех кормить меня по дороге.

— И правильно.

Ольга взяла с подоконника сумку.

— Я пойду.

Анна Викторовна выдохнула.

— Десять минут. Потом обратно. Если вам станет плохо, я лично привяжу вас к кровати. Медицински и административно.

— Настоящее обещание? — спросил Павел.

Она не улыбнулась.

— Очень.

Хозяйственный блок находился в старой части корпуса, куда Павел почти никогда не заходил. Врачи любят думать, что больница начинается с приёмного покоя и заканчивается палатами. На самом деле она держится на подвальных комнатах, складах, прачечной, трубах, людях с ключами, тележках со сломанными колёсами и женщинах, которые знают, где лежит запасная лампочка от светильника, снятого с производства двадцать лет назад.

В маленьком кабинете за столом сидела Зоя Петровна, руководившая хозяйственной службой с тех времён, когда Павел был интерном и ещё считал, что главный человек в больнице — заведующий отделением. Зоя Петровна знала, что главные люди меняются, а ключи от подвального склада остаются у неё.

— Семён? — переспросила она. — Какой Семён?

— Санитар. Лет шестидесяти пяти. Серый свитер. Старый халат. Ходил с ведром.

— У нас половина мужчин старые, в сером и с ведром. Это не описание, а пенсионная система.

— Он постоянно работал в третьем корпусе.

— Постоянно — это когда есть табель.

Она достала толстую папку, раскрыла.

— Санитары: Макаров, Юдин, Садыков, две женщины по договору, ночные уборщики подрядной организации. Семёна нет.

— Может, фамилия другая.

— Очень возможно, что