Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

— Ничего, — сказал Павел.

— Уверен?

Он посмотрел на неё.

— Нет.

— Это уже хороший ответ.

Они пошли к машине. Павел держал в кармане красный карандаш Сони. Белый халат лежал сложенным в пакете. Впервые он не надел его перед выходом из больницы и не чувствовал себя без него голым.

У машины Ольга спросила:

— Куда?

— Домой.

— К тебе или ко мне?

Павел подумал.

— К тебе. Если можно.

— На сегодня можно.

— Без обещаний?

— Без побега.

Он кивнул.

Семёна не было.

Но больница почему-то не стала пустой.

На лестнице в рамке висел Бог с ведром. К нижнему углу была привязана красная бирка «Дверь». Под рисунком кто-то поставил маленькую табуретку и бумажный стакан воды.

Никто потом не признался.

В ту ночь полы на третьем этаже вымыли плохо. Возле окна остались серые полосы. Надя увидела, хотела вызвать хозяйственную службу, потом передумала. Поставила табличку, чтобы никто не поскользнулся, и сама провела шваброй ещё раз.

Лёша помогал держать ведро.

Анна Викторовна прошла мимо, заметила полосы и ничего не сказала.

А Борисыч у входа открыл дверь женщине с пакетом раньше, чем она успела попросить.

Смена закончилась.

Дежурство — нет.

Эпилог. Дежурный

Через три месяца Павел снова вышел на ночное дежурство.

Анна Викторовна разрешила ему вернуться раньше, чем собиралась, но позже, чем требовал он. Они сошлись на компромиссе, который обоих раздражал: одно ночное дежурство в неделю, обязательный сон перед сменой, никакого геройства и кардиолог раз в месяц. Последний пункт Павел считал унизительным. Анна Викторовна называла его медициной.

Сердце больше не срывалось. Иногда ускорялось, когда он пил слишком много кофе, поднимался бегом по лестнице или видел на другом конце коридора старого мужчину в сером свитере. Мужчина всегда оказывался не Семёном. Чей-то отец. Пациент. Электрик. Однажды новый санитар, которого Павел заставил повернуться и потом долго извинялся за странный интерес к его лицу.

Семён не вернулся.

Его искали ещё несколько дней. Борисыч просматривал камеры до тех пор, пока цифры времени не начали сниться ему ночью. Анна Викторовна отправила запросы в другие корпуса и даже в больницы района, хотя делала вид, что просто пытается закрыть нарушение кадрового учёта. Зоя Петровна перерыла старые табели. Надя спрашивала санитарок. Лёша ходил в подвал и однажды принёс оттуда эмалированную кружку с синей каёмкой, но Павел попросил отнести её обратно.

Никто не нашёл ни фамилии, ни адреса, ни фотографии, ни человека, который мог бы сказать: да, я знал его раньше.

Семён существовал только в памяти тех, с кем разговаривал.

Для учреждения этого было недостаточно.

Для людей — слишком много.

Рисунок Сони остался на лестнице. Рамка висела немного криво, хотя Анна Викторовна дважды вызывала рабочего. Красная бирка «Дверь» была привязана к нижнему углу. На маленькой табуретке иногда появлялся стакан воды. Борисыч утверждал, что это медсёстры. Медсёстры обвиняли Борисыча. Павел перестал выяснять.

Под рисунком установили небольшую полку. Официально — для информационных материалов. Неофициально люди оставляли там странные вещи: яблоки, записки, пуговицу, детский камень, билет на поезд, сломанную заколку, фотографию собаки, один красный карандаш. Уборщицы сначала всё выбрасывали, потом перестали. Зоя Петровна поставила рядом коробку и написала на ней: «Не трогать. Временно».

В больнице всё самое постоянное обычно называли временным.

Лидию Аркадьевну похоронили без дорогого зала и профессионального ведущего. Кирилл поставил у фотографии камень с белой полоской. На снимке мать стояла в халате возле чайника, сердито смотрела на фотографа и была похожа не на великую актрису, а на женщину, у которой убегает молоко. Кирилл потом признался Павлу, что впервые провёл прощание, во время которого не проверял время.

Лёша больше не хотел спасти всех. Это сначала его пугало. Потом Павел объяснил: желание спасти всех часто означает, что ты плохо видишь человека перед собой. Лёша научился оставаться после смерти пациента ещё на несколько минут, но перестал считать каждую смерть личным приговором. Кривую табуретку он хранил в ординаторской. На ней никто не сидел: шаталась. Выбрасывать не разрешал.

Соня иногда приходила с отцом навещать мать. Анна Сергеевна восстанавливалась медленно, злилась, уставала, училась ходить по коридору. Соня нарисовала новый рисунок: больница плывёт по тёмной воде, а на крыше сидят люди и передают друг другу одну лампочку. Семёна на рисунке не было.

Павел спросил почему.

— Он же ушёл, — сказала Соня.

— Совсем?

Она посмотрела на него так, как дети смотрят на взрослых, задающих слишком детские вопросы.

— Не знаю. Я там не была.

Ольга не вернулась к Павлу.

Не сразу.

Сначала он продолжал приходить на суп. Потом начал приносить продукты, которые действительно были нужны, а не два хлеба и сметану наугад. Потом однажды остался до утра, потому что они разговаривали и не заметили, как закончилась ночь. Через месяц Ольга оставила у него зубную щётку. Ещё через две недели забрала, потому что он снова трижды отменил ужин из-за работы. Павел не сказал, что она преувеличивает. Не объяснил, насколько были тяжёлыми пациенты. Просто приехал на следующий день и признал:

— Я опять начал прятаться.

— Немного, — сказала она.

— Сильно.

— Да.

Они не называли происходящее примирением. Это слово было слишком праздничным для двух людей, которые учились заново не ранить друг друга привычными движениями. Они просто продолжали. Иногда плохо. Иногда молча. Иногда с супом.

Мать звонила по средам и воскресеньям. По воскресеньям Павел звонил первым. В среду она проверяла. Если он забывал, не говорила: «Ты обещал». Спрашивала:

— Живой?

— Живой.

— Ел?

— Ел.

Иногда он врал. Реже, чем раньше.

В ту ночь больница была спокойной первые двадцать минут.

Потом привезли женщину с острой болью, мужчина в приёмном покое потребовал немедленно позвать «нормального врача», родственники пациента заблокировали коридор, сломался один лифт, в третьей палате кто-то пролил компот, а Борисыч задержал у входа человека, который пытался пронести в пакете домашнюю настойку под видом яблочного сока.

— Яблоки так не пахнут, — сказал Борисыч.

— Домашние пахнут.

— Тогда у вас дома очень тяжёлая атмосфера.

Обычная ночь.

Павел шёл по коридору быстро, но больше не бежал на каждый голос так, будто только его присутствие удерживает здание от разрушения. Надя сама решала половину вопросов. Лёша уверенно принимал нового пациента. Анна Викторовна открыла дверь родственникам на пять минут, а потом лично выгнала их, когда они начали фотографировать монитор.

В два часа