Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

У поста Лёша обсуждал с Надей анализы Геннадия Петровича. Увидев Павла, интерн нахмурился.

— Павел Андреевич, вы бледный.

— Это освещение.

— У вас лицо серое.

— В больнице у всех лица серые. Корпоративный цвет.

Надя подняла голову.

— Сядьте.

— Не надо.

Фраза вылетела автоматически.

Надя и Лёша переглянулись.

— Что? — спросил Павел.

— Ничего, — сказала Надя. — Просто вы сейчас звучите как половина наших пациентов перед тем, как падают.

— Я не падаю.

В груди стало теснее. Не боль. Давление. Тяжёлое, тупое, неприятное. Павел машинально приложил ладонь к грудине и тут же убрал.

Лёша заметил.

— Где болит?

— Не болит.

— Где не болит?

Павел посмотрел на него. В другой день оценил бы формулировку.

— Лёша, займитесь Геннадием Петровичем.

— Сначала сядьте.

— Вы интерн.

— А вы пациент, который ещё не понял.

— Я не пациент.

Из-за спины раздался голос Семёна:

— Это ненадолго.

Он стоял у окна с красным яблоком в руке. Уже в старом свитере, халате и с тем выражением лица, будто сам никогда не лежал на кушетке с катетером.

— Где вы были? — спросил Павел.

— За яблоком.

— Вы только что падали.

— А вы сейчас собираетесь.

Павел почувствовал холодный пот между лопатками.

— Я просто не спал.

— Конечно, — сказала Надя. — Именно поэтому вы сейчас садитесь.

— У меня обход.

— Теперь у вас кушетка.

Павел хотел возразить, но пол под ногами сдвинулся. Не закружился — именно сдвинулся, как вагон, который тронулся без предупреждения. Он ухватился за край стойки.

Лёша оказался рядом первым.

— Павел Андреевич.

— Нормально.

— Не говорите это слово.

— Я сам дойду.

— Куда?

— В смотровую.

Семён протянул руку.

— Отдайте ведро.

Павел только теперь понял, что всё ещё держит его.

— Я донесу.

— Доктор.

В голосе Семёна не было шутки.

Павел отпустил ручку. Ведро качнулось. Красная бирка ударилась о пластик.

Он сделал два шага и потерял сознание.

Очнулся оттого, что кто-то резал его рубашку.

— Не надо, — сказал Павел.

— Лежите, — ответила Надя.

— Это хорошая рубашка.

— Была.

— Ольга выбирала.

— Тогда купит новую.

Над ним склонился Лёша. Бледный, сосредоточенный, уже без паники.

— Павел Андреевич, слышите меня?

— К сожалению.

— Боль в груди есть?

— Давит.

— Сколько от нуля до десяти?

Павел хотел сказать «три». Потом увидел лицо Лёши.

— Семь.

— Молодец, — сказала Надя.

— Не разговаривайте со мной как с Раисой Ильиничной.

— Что?

— Потеря сознания, боль, тахикардия, — быстро сказал Лёша. — Давление снижено. Снимаем ЭКГ.

— Анализы. Кардиолога сюда. Доступ есть?

— Есть.

— Хорошо.

— Это паническая атака, — сказал Павел.

Анна Викторовна наклонилась.

— Диагностировать себя будете после того, как перестанете синеть.

— Я не синею.

— Вы всегда были плохим наблюдателем, когда речь о вас.

Семён стоял в дверях. Держал ведро одной рукой, яблоко другой.

Павел посмотрел на него.

— Вы знали?

— Что упадёте?

— Да.

— Вы много дней падали. Сегодня тело устало делать это незаметно.

— Очень полезная мысль.

— Я старался.

— Выйдите, — сказала Анна Викторовна Семёну.

— Я с пациентом.

— Вы сами пациент.

— Нас теперь двое. Экономия палаты.

— Семён.

Он вышел, но дверь оставил приоткрытой.

Через двадцать минут стало ясно: инфаркта нет. Тяжёлый приступ аритмии на фоне истощения, обезвоживания, недосыпа и нескольких лет жизни, проведённых так, будто тело принадлежит учреждению. Давление медленно поднялось. Сердце успокоилось не сразу.

Анна Викторовна посмотрела результаты, потом на Павла.

— Останетесь под наблюдением.

— Нет.

— Это не вопрос.

— У меня смена.

— У вас койка.

— Я могу работать.

— Вы только что лежали на полу.

— Недолго.

Надя поправила ему капельницу.

— Павел Андреевич, вы сейчас очень похожи на моего отца. Только он хотя бы официально сломан.

— Надя.

— Молчу. Но домой вы не уйдёте.

Лёша стоял у окна, сжимая карту. Павел заметил, что руки у него снова дрожат.

— Лёша.

— Да?

— Всё нормально.

Интерн посмотрел зло.

— Не говорите так.

Павел замолчал.

— Я вас нашёл на полу, — продолжил Лёша. — У вас не было нормального пульса, вы не отвечали. Я подумал…

Он не договорил.

— Испугался? — спросил Павел.

— Да.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Значит, живой.

Лёша смотрел на него секунду, потом выдохнул и сел на стул.

— Ненавижу, когда вы используете свои же фразы против меня.

— Это признак обучения.

— Это признак вредности.

— Тоже.

Анна Викторовна закрыла карту.

— Переводим вас в палату временного наблюдения. Телефон отдайте Наде.

— Зачем?

— Чтобы вы не начали консультировать отделение из кровати.

— Я не начну.

Все трое посмотрели на него.

Павел отдал телефон.

Палата оказалась той самой, где недавно лежал Роман с чемоданом. Чемодана уже не было. Только узкая кровать, тумбочка, окно и след от колёсика на линолеуме. Павла уложили, подключили монитор, заставили переодеться в больничную рубашку. Его собственные вещи сложили в прозрачный пакет.

Он смотрел на пакет долго.

Одежда человека сразу после помещения в пластик начинает выглядеть так, будто владелец уже куда-то выбыл. Тёмная рубашка, ремень, телефон, часы. Вещи Павла Сомова. Не врача. Просто мужчины сорока одного года, который упал возле сестринского поста.

— Неприятно? — спросил Семён.

Он сидел у окна. Ведро стояло рядом.

— Что?

— Смотреть на себя в пакете.

— Очень.

— Полезно.

— У вас всё полезно, что унизительно?

— Не всё. Но унижение иногда возвращает человеку размер.

Павел отвернулся.

— Я не могу здесь лежать.

— Почему?

— Потому что я работаю здесь.

— Именно поэтому.

— Мне будут сочувствовать.

— Ужас.

— Надя будет командовать.

— Уже.

— Лёша начнёт ходить проверять.

— Уже дважды заглянул.

— Анна Викторовна отстранит меня от смен.

— Уже подписывает.

Павел закрыл глаза.

— Ненавижу вас.

— Нет. Вы ненавидите кровать.

— И вас.

— Немного.

Дверь открылась. Вошла Ольга. За ней — женщина в сером пальто, с растрёпанными волосами, пакетом еды и лицом, которое Павел знал раньше собственного.

Мать.

— Паша.

Он открыл глаза.

— Мам?

Она подошла к кровати быстро, поставила пакет на пол и ударила его ладонью