Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

— Ты совсем с ума сошёл?

— Мам.

— Не «мам» мне! Мне Оля позвонила. Оля! Не ты. Ты лежишь в своей больнице, упал, сердце, а мать узнаёт от бывшей жены!

Ольга остановилась у двери.

— Я подумала, вам нужно знать.

— Правильно подумала. Хоть один человек в этой семье ещё способен думать.

Павел посмотрел на Ольгу. Та пожала плечами.

— Ты просил не оставлять всё на потом.

— Я не имел в виду немедленно собирать семейный консилиум.

— А я имела, — сказала мать.

Она села рядом. Взяла его лицо обеими руками, повернула к свету, как делала в детстве, когда проверяла температуру.

— Бледный.

— Здесь освещение.

— Не начинай. Я тебя родила, я знаю твои цвета.

Семён тихо усмехнулся у окна.

Мать резко повернулась.

— А это кто?

— Семён, — ответил Павел.

— Тот самый?

— Какой?

— Которого нет в документах и который ходит с ведром.

Павел посмотрел на Ольгу.

— Ты успела рассказать?

— Дорога была длинная.

Мать изучила Семёна.

— Вы за ним следите?

— Пытаюсь.

— Плохо пытаетесь.

— Согласен.

— Он с детства такой. Температура сорок — говорит, что тепло. Рука сломана — говорит, ушиб. В школу с воспалением лёгких собирался, потому что контрольная.

— Мам.

— Молчи. Теперь я врачу рассказываю анамнез.

— Он не врач.

— Тем более поймёт.

Семён кивнул.

— Очень знакомый случай. Хроническая полезность с осложнением на сердце.

— Вот! — сказала мать. — Я всегда говорила.

Павел лежал и впервые не мог ни уйти, ни спрятаться за работу, ни перевести разговор. Две женщины и старый санитар стояли вокруг его кровати, и каждая знала часть его, которую он предпочитал не собирать в одном помещении.

— Я не умираю, — сказал он.

Мать побледнела.

— А кто про это говорит?

Павел понял ошибку.

— Мам, я просто…

— Не говори такие слова.

— Хорошо.

— Настоящее?

Он посмотрел на Ольгу.

— Настоящее.

Мать взяла его руку. Пальцы у неё были тёплые, сухие, знакомые. Эти руки гладили ему лоб, застёгивали куртку, приносили еду в общежитие, звонили слишком часто, потом всё реже, потому что он научил её не мешать.

— Почему ты мне не звонишь, когда плохо? — спросила она.

— Не хотел волновать.

— А теперь я не волнуюсь?

— Теперь уже поздно.

Слово повисло.

Павел сразу исправился:

— Нет. Не поздно. Сейчас я здесь.

Мать смотрела на него. В глазах стояли слёзы, но она держалась.

— Тебе страшно? — спросила она.

Он почувствовал, как старый ответ уже поднимается: нет, всё под контролем, анализы нормальные, аритмия купирована. Рядом Ольга стояла, сложив руки на груди. Семён не смотрел. Давал возможность соврать без свидетеля.

Павел сжал материнскую ладонь.

— Да, — сказал он. — Мне было страшно.

Мать закрыла глаза. Одна слеза всё-таки пошла по щеке.

— Мне тоже.

— Я знаю.

— Нет. Теперь знаешь.

Он кивнул.

Она наклонилась и прижалась лбом к его руке. Не плакала громко. Просто сидела. Павел положил ладонь ей на волосы. Волосы стали тоньше, чем он помнил. В них было больше седины. Когда это произошло? Пока он дежурил? Пока отвечал «потом»? Пока считал, что мать останется одинаковой до того дня, когда станет поздно?

— Мам.

— Что?

— Прости, что я звоню только когда уже нечего сказать.

Она выпрямилась.

— Теперь звони, когда есть.

— Буду.

— Не обещай красиво.

— Буду звонить по воскресеньям.

— Почему по воскресеньям?

— Потому что иначе «когда-нибудь» не наступает.

— И в среду.

— Мам.

— Ты чуть не умер.

— Я не…

Он остановился.

— Хорошо. В среду тоже.

— Вот.

Она достала из пакета контейнер.

— Я привезла суп.

Ольга засмеялась первой. Павел тоже. Потом мать, не понимая.

— Что?

— Ничего, — сказала Ольга. — У нас семейная терапия супом.

— Нормальная терапия. В отличие от ваших разговоров.

Семён встал.

— Я, пожалуй, пойду.

Павел посмотрел на него.

— Куда?

— У вас посетители.

— Останьтесь.

Семён замер.

Это была маленькая просьба. Простая. Но Павел понял: раньше он не попросил бы. Особенно при матери и Ольге. Семён был частью больницы, той странной ночной жизни, которую Павел не выносил наружу. Теперь наружное само пришло в палату.

Семён сел обратно.

Мать открыла контейнер. Запах куриного бульона, укропа и дома разошёлся по палате.

— Ложка есть? — спросила она.

Ольга достала из сумки пластиковую.

— Подготовленная женщина, — сказала мать.

— Я давно жила с врачом.

Они посмотрели друг на друга. Между ними не было вражды. Только общее знание о человеке на кровати и усталость от его привычки делать вид, что он никому не принадлежит.

Мать покормила Павла двумя ложками, прежде чем он отобрал контейнер.

— Я сам.

— Докажи.

Он ел медленно. Суп был пересолен. Или после капельницы вкус изменился. Он не сказал.

— Нормальный? — спросила мать.

Павел посмотрел на Семёна.

— Нормальный.

— Честно?

— Пересолен немного.

Мать обиделась.

— Всю жизнь нормально было.

— Но хороший.

— Вот теперь правильно.

Ольга села на край подоконника. Семён — на стуле у двери. Мать — у кровати. Четыре человека в небольшой палате, где обычно лежали те, кого жизнь остановила по дороге в другое место.

Павел вдруг почувствовал усталость. Настоящую. Не ту, которую можно пережить кофе. Тело стало тяжёлым, веки опустились.

— Спи, — сказала мать.

— У меня отделение.

— У тебя подушка.

— Лёша один.

— Лёша не один, — сказал Семён. — Надя рядом. Анна Викторовна рядом. Борисыч у двери. Люди удивительно часто справляются без нас, доктор. Это обидно, но целительно.

Павел посмотрел на него.

— А вы?

— Я пока здесь.

— «Пока» мне не нравится.

— Спите.

— Вы не уйдёте?

Семён не ответил сразу.

— До утра — нет.

Павел повернулся к Ольге.

— Ты?

— Я тоже останусь.

— Мам?

— Глупый вопрос.

Он закрыл глаза.

Впервые за много лет Павел уснул в больнице не в ординаторской, не сидя, не на десять минут между вызовами, а в палате, под одеялом, с монитором у кровати. Рядом тихо разговаривали мать и Ольга. Мать рассказывала, как Павел в девять лет спрятал градусник на батарею, чтобы его