Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

— Я не об этом.

Зоя Петровна посмотрела на Ольгу, потом на Павла.

— А вы его лично видели?

— Все видели.

— Кто все?

— Надя. Лёша. Борисыч. Анна Викторовна. Пациенты.

— Тогда пусть кто-нибудь из этих всех покажет трудовой договор.

Анна Викторовна стояла у двери, скрестив руки.

— Личного шкафчика у него тоже нет, — сказала она. — Мы проверили раздевалки.

— Где он переодевался? — спросила Ольга.

Никто не ответил.

Павел вдруг понял, что никогда об этом не думал. Семён появлялся уже одетым. Старый серый свитер, халат, ботинки. Приходил из коридора, лестницы, темноты за стеклянной дверью. Никто не видел его в раздевалке, в столовой, на проходной в начале смены. Он просто был.

— Подвал, — сказал Павел.

Зоя Петровна нахмурилась.

— Что подвал?

— Он мог спать там. Или хранить вещи.

— У нас не приют.

— У нас больница. Разница иногда формальная.

— Павел Андреевич, — сказала Анна Викторовна, — достаточно.

— Нет.

Он уже шёл к лестнице.

В подвале пахло сыростью, трубами, порошком и старой краской. Лампы загорались через одну, будто свет здесь выдавали после проверки документов. Зоя Петровна шла впереди с ключами и ворчала, что врачи любят устраивать проверки хозяйственной части только тогда, когда сами не знают, что происходит наверху.

Они открыли склад белья. Пусто.

Санитарную комнату. Вёдра, щётки, швабры, перчатки, моющие средства. На стене ржавый крючок. Никакого серого свитера.

Комнату с поломанной мебелью. Там стояли три стула без спинок, кроватная сетка, шкаф с одной дверцей, табуретка, похожая на ту, которую чинил Лёша, и старое зеркало. Павел увидел в нём себя: бледного, небритого, в чужой больничной рубашке под расстёгнутым пальто. Рядом Ольга. За ней Анна Викторовна. Три человека ищут того, кого учреждение официально не знало.

В дальнем углу стояла кружка.

Простая эмалированная кружка с синей каёмкой. Павел подошёл. На дне засох чай. Рядом лежала яблочная косточка и маленький кусок хлебной корки.

— Это его, — сказал он.

— Почему? — спросила Анна Викторовна.

— Не знаю.

Он действительно не знал. Кружка могла принадлежать кому угодно. Яблоки ели не только боги и санитары. Хлебные корки не были подписью. Но Павел взял кружку, и металл оказался чуть тёплым.

В подвале было холодно.

Он резко обернулся.

— Семён!

Голос ушёл между трубами, ударился о бетон и вернулся чужим.

Никто не ответил.

Ольга подошла, коснулась кружки.

— Холодная.

Павел посмотрел на неё.

— Нет.

— Паш, она холодная.

Он снова приложил ладонь. Эмаль действительно была холодной. Может, тепло осталось в его пальцах. Может, он хотел его почувствовать.

— Пойдём, — сказала Ольга.

— Ещё одна комната.

— Ты опять делаешь это.

— Что?

— Ищешь действие, чтобы не признать отсутствие.

Он сжал кружку.

— Я не могу просто вернуться в палату.

— Почему?

— Потому что тогда получается, он ушёл.

— Он и так ушёл.

Фраза прозвучала не жестоко. Просто прямо. Так, как Павел сам учился говорить родственникам.

— Я не готов, — сказал он.

Ольга посмотрела на него.

— Это не всегда влияет.

Анна Викторовна отвела взгляд. Зоя Петровна тихо закрыла связку ключей ладонью, чтобы они не звенели.

Павел поставил кружку на место.

Они поднялись наверх.

У лестницы их ждал Борисыч. В руках он держал планшет с записью камер.

— Ничего, — сказал он.

— В каком смысле?

— Ни через главный вход, ни через служебный не выходил. Камеры на заднем дворе тоже чистые.

— Покажите.

Борисыч открыл запись. Серый утренний холл. Медсестра прошла с пакетом. Курьер оставил коробку. Женщина в синем пальто спорила из-за бахил. Павел увидел себя, лежащего на каталке ночью, Ольгу, мать. Потом утро. Семёна не было.

— Может, раньше? — спросил Павел.

— Я промотал с трёх ночи. Не выходил.

— Другой корпус?

— Переходы тоже проверил.

Ольга тихо сказала:

— А вошёл он когда?

Борисыч замер.

— Что?

— Вы проверяли, когда он вошёл в больницу?

Охранник медленно опустил планшет.

— Нет.

— Проверьте.

— За какой день?

Никто не знал.

Семён был здесь столько, сколько Павел его помнил. Несколько недель? Месяц? Всю жизнь? В памяти он появился возле палаты Селиванова с ведром и яблоком, но теперь Павел не был уверен. Может, видел его раньше у лифта. Может, слышал голос в старом корпусе. Может, проходил мимо сотни раз и только в ту ночь впервые посмотрел.

— Не надо, — сказал Павел.

Борисыч нахмурился.

— Почему?

— Потому что вы будете листать записи, пока не дойдёте до строительства больницы.

— И что?

— Всё равно не найдёте дверь, через которую он вошёл.

Борисыч посмотрел на него. Потом на рисунок Сони в рамке над площадкой. Красная бирка «Дверь» теперь была привязана к нижнему углу рамы. Кто это сделал, Павел не знал.

На рисунке Бог с ведром всё ещё держал лампочку. Рядом маленький врач держал стакан воды. Изображение не изменилось. Но Семён исчез, и теперь длинные руки казались пустыми.

Из коридора выбежал Лёша.

— Павел Андреевич.

Павел сразу напрягся.

— Что случилось?

— В девятой пациенту стало хуже. Анна Викторовна, вас зовут.

Заведующая уже пошла.

— Что с показателями? — спросил Павел.

Лёша быстро ответил. Голос ровный, действия понятные. Он не паниковал. Не смотрел на Павла как на спасение. Просто докладывал старшему врачу, хотя старший врач стоял в больничной рубашке и официально был отстранён от работы.

Павел сделал шаг следом.

Анна Викторовна обернулась.

— Нет.

— Я могу помочь.

— Лёша может.

Интерн посмотрел на Павла.

— Справишься? — спросил Павел.

— Да.

— Если не знаешь — говори.

— Скажу.

— Не геройствуй.

Лёша кивнул и побежал за Анной Викторовной.

Павел остался на лестнице.

Теперь он почувствовал другое.

Семён был прав. Люди справлялись без него. Не потому что он не нужен. Потому что рядом уже были другие.

Надя вышла из палаты, держа пустой стакан.

— Пациент стабильнее, — сказала она. — Лёша вовремя заметил.

— Хорошо.

— Настоящее?

— Настоящее.

Она посмотрела на его одежду.

— Вы опять ходите?

— Уже возвращаюсь.

— Очень надеюсь. У меня нет времени воспитывать двух пожилых мужчин. Отец сегодня выписывается.

— Правда?

— Да. Требует, чтобы я не приезжала за ним раньше четырёх, потому что ему нужно «спокойно собрать достоинство».

— Поедете?

—