Красный казак Автономов - Сергей Павлович Петров

Буачидзе был дружен с Орджоникидзе и Кировым. Он даже лично знал Ленина, и тот был довольно высокого мнения о нём! С учётом всего этого, а также педагогического прошлого Буачидзе (как ты там, папа, любимый народный учитель?), он не мог не вызвать интереса и уважения Автономова. К такому человеку можно прислушаться, решил Александр Исидорович. Ему можно даже подчиниться.

Теперь о Нижевясове. Тот был полной противоположностью Ною.

Бывший сапожник и унтер-офицер 113-го запасного полка 39-й пехотной дивизии, он имел определенные заслуги перед революцией. Возвращаясь с фронта Первой мировой и следуя по Северному Кавказу, полк высадился в Пятигорске, и на базе полка был создан революционный отряд, который Нижевясов и возглавил. Он помог большевикам установить Советскую власть в городе и сделался начальником Пятигорского военно-революционного штаба. Уже тогда Буачидзе обратил внимание на чрезмерную активность этого персонажа, но классифицировал он её как боевитость (чем это не хорошее качество для вояки?) и поспособствовал отправке отряда Нижевясова на Ростовский фронт.

И уже там, после того как очарованы были все и вся, лихость его продемонстрировала другую свою сторону. Накануне наступления немцев он ограбил несколько станиц и, оценив мощь наступающей немецкой армии, поспешил покинуть Батайск.

По воспоминаниям пятигорского чекиста А. Я. Неженцева, возвращение эшелона поначалу было воспринято пятигорцами радостно. Многие подумали, что бравые «терские орлы» прибыли с победой, и поэтому бросились на вокзал с цветами. Но недовольный Нижевясов, игнорируя приветствия, ринулся в Совет и потребовал, чтобы председатель – Григорий Григорьевич Анджиевский выдал его бойцам водки, колбасы, денег. После он ушёл. Но ненадолго.

Ошалевший от такой наглости председатель собрал экстренное заседание.

«Вдруг распахивается дверь, – описывал дальнейшее в своем очерке другой участник событий, Ф. Пащенко, – и появляется, покачиваясь, Нижевясов (он был пьян). Поняв, что речь идёт о нём, Нижевясов воскликнул:

– Так это вы меня обсуждаете?

Анджиевский спокойно ответил:

– Да, обсуждаем и призываем вас к порядку.

Нижевясов выхватил наган и объявил членов Совета арестованными. Он запер на ключ дверь и поставил у дверей двух часовых».

На следующее утро Анджиевскому удалось из плена бежать. Он пробрался в Ессентуки.

А бывший сапожник Нижевясов объявил себя единственной властью на Кавминводах. По мнению одного из руководителей Ессентукского Совета, Давида Исидоровича Рухадзе, на этот шаг его толкнуло и намерение терских властей провести реформу в армии и собственное окружение, состоящее из «подозрительных личностей», что нашептывали ему: «В новой армии тебе места не найдётся. Они тебя сметут!»

На несколько дней Пятигорск погрузился в хаос. Нижевясов отдал приказ об аресте представителей Совета. Нескольких удалось поймать и расстрелять у подножия знаменитой горы Машук. Именно в те дни в городе появилась фраза «пойдёшь под Машук», что стало означать отнюдь не прогулку по местам Печорина, а пулю в лоб и «умиротворение» у подножья горы.

Нижевясовцы носились по городу, грабили, убивали. Доставалось в те дни не только Советам.

Так, у одного из центральных нарзанных бюветов, встретились четверо друзей-пятигорцев. Они не успели не только наполнить кружечки целебным нарзаном, но и поприветствовать друг друга. Ни с того ни с сего на них налетела пьяная нижевясовская «кодла» и расстреляла из наганов. Этот случай надолго застрял в памяти горожан. История передавалась из уст в уста и резюмировалась мрачной шуткой: «Попили нарзанчику».

По терским станицам тоже прокатилась нижевясовщина. Под ширмой выполнения требования Советской власти о разоружении (оно подразумевало прежде всего изъятие из станиц пушек) «терские орлы» принялись отбирать у казаков револьверы и кинжалы. Разоружение переросло в грабеж денег и продуктов.

Так продолжалось несколько дней, и первыми, кто попытался дать отпор, стали власти Ессентуков. Получив от Нижевясова несколько грозных депеш с требованиями разоружить местную гаубичную батарею и арестовать комсостав, товарищи сымитировали обсуждение условий всего требуемого. А сами, при участии бежавшего Анджиевского, стали теребить республиканское начальство.

«Я немедленно после этого, – писал Рухадзе, – связался по прямому проводу с Владикавказом и хотел об этом передать лично Буачидзе, но он за неимением времени прислал к аппарату наркома по военным делам тов. Бутырина, которому я передал о случившемся. Последний, переговорив с тов. Буачидзе, дал следующие директивы: держаться до второго дня, не сдавать гаубичную батарею и мобилизовать все силы для защиты Ессентуков и сообщил, что тов. Буачидзе выезжает сегодня с отрядом и бронепоездом (только что собранный «III Интернационал». – С. П.) и послана телеграмма главкому Северно-Кавказской армии т. Автономову, который также прибудет с бронепоездом».

* * *

Прорезая предрассветную синеву, приближался бронепоезд т. Автономова к славному городу Пятигорску.

Бескрайняя, обласканная шафраном и гиацинтом, степь лежала за вагонным окном. Божественное разноцветие это могло бы порадовать глаз молодого главкома, конечно, как утренняя заря и виднеющиеся вдали горы, верхушки которых покрыты туманом, и каждая похожа на древнюю горскую чалму, надетую на папаху. Как на картинах или книжных картинках, у Шамиля или Хаджи-Мурата.

Но не видел всего этого главком. Спал под мерный стук колёс. И какая-нибудь тонкая и нежная, лежавшая рядом, чуть ли не слившись с ним, уже не «одетая в форму сестры медицинской», делала его сон спокойнее и крепче…

За красотами наблюдал сидящий в соседнем купе политкомиссар Гуменный. По признанию Павла Степановича, после Минвод он уже не спал, сидел и пялился в окно.

Бронепоезд остановился на запасном пути. Комиссар выпрыгнул из вагона и вместе с несколькими красноармейцами пошёл к вокзалу. Тишина царила вокруг. Ничего особенного вроде: Пасха, город отдыхает после сытых празднеств. Так бы оно и было, если бы не то, что творилось тут последние дни. Город не спал. Город затаился в страхе и неизвестности.

Они вышли из здания вокзала на площадь. К ним подъехал конный патруль – нижевясовцы. Гуменный заговорил с ними, но непринужденной беседы не получилось. Нижевясовцы уклончиво отвечали на вопросы и вообще предпочитали помалкивать, подозрительно поглядывая на чужаков.

– Приедет Нижевясов, с ним и поговорите, – сказал один из них.

После десяти минут никчёмной беседы неожиданно появился Гриненко, второй адъютант Автономова, упитанный, как бывалый повар, и большой, как гора.

Гриненко тихонько сообщил, что почти сразу после ухода Гуменного в вагоне появился Буачидзе и расположился в столовой. Автономова, как человек культурный, он будить не позволил, решил подождать. Ну, а пока ждал, в вагон ворвался… сам Нижевясов.

Стараясь не вызвать лишних подозрений у конного патруля, политкомиссар неторопливо развернулся и пошёл к поезду.

В салон-вагоне тем временем происходил серьёзный разговор на повышенных тонах. Буачидзе убеждал Нижевясова в контрреволюционности его поступка, а Нижевясов обвинял во всем Анджиевского и контрреволюционность своих действий отрицал.

«Жестикуляция и оборот речи Нижевясова, – описывал происходящее Гуменный, – были