Красный казак Автономов - Сергей Павлович Петров

сети. За полчаса хождений, в июле 2023-го, я, например, встретил там троих. Одна была незнакомой мне в реальной жизни известной поэтессой из Донецка, а с двумя другими я сталкивался по службе, в командировке, проходившей ровно десять лет назад в далеком от этих мест Екатеринбурге.

Примерно такая же история произошла и с нашими героями. Веком раньше только. В мае 1918-го.

Автономов прогуливался по Кисловодскому парку, в компании Гуменного, Сироткина и Шнейдера. Друзья решали: с кого бы начать вербовку офицеров – сразу с генералов или с чинов попроще?

Внезапно Гуменный остановился.

– В чем дело, Павел?

Комиссар прищурился, поднял руку и указал на субъекта, что, озираясь по-волчьи, шёл им навстречу. Внешне субъект походил на мастерового: картуз, пиджак, рубаха, брюки, заправленные в пыльные сапоги.

– Ба! – воскликнул Павел Степанович. – Да я помню его по германской! Толковый офицер! Шкура! Господин полковник!

Гуменный не ошибся. Это был действительно Шкура, однофамилец упоминавшегося уже революционного матроса. Правда этот Шкура несколько стеснялся своей фамилии и предпочитал, чтобы его называли Шкуро. История вняла его предпочтению.

В Первую мировую он, Шкуро Андрей Григорьевич, кубанский казак и потомственный военный, полковник, снискал себе среди кубанцев некую популярность, и Гуменный знал об этом. Но он служил лишь в одном полку с полковником Шкуро, и не воевал под его непосредственным началом, поэтому владел информацией «по верхам».

Андрей Григорьевич же действовал тогда по известному рекламно-медийному правилу: главное – не событие, а информация о нём. И это, как выразились бы современные деятели рекламы и пиара, «работало».

В 1916-м Шкуро создал себе «фирменный» отряд. У отряда имелось чёрное знамя, на котором белой краской была изображена голова волка с раскрытой пастью, и волчий вой был их боевым кличем. Он являлся большим позёром, этот полковник. Выдвигая идею создания отряда, Шкуро красочно расписывал глубокие рейды в тыл противника, подрыв мостов, поджог складов. Всё это было, конечно, но куда больше было другого – пьянок, мародерства и грабежей. Шкуро не просто потворствовал этому, он сам участвовал в кутежах и прочих мерзостях, за что казаки и полюбили своего «демократичного» командира и стали распространять в полку слухи о его лихости и храбрости.

Во время Гражданской его «храбрость» и «лихость» раскусит другой участник этих событий – полковник Слащёв. Он охарактеризует его личность, как «переплетение вредных и полезных качеств». Отдавая должное качествам «полезным» – смекалке, убедительности и коммуникабельности, он опишет «вредные»: «как военный не стоил и ломаного гроша», «невероятно боялся пуль и снарядов», «решится и согласится на самую рискованную авантюру, а потом будет трусить и скулить» и т. д. К этому со временем добавится склонность к садизму, а десятилетия позже Шкуро и вовсе достигнет глубочайшего дна, уйдя в услужение нацистской Германии.

Но всё это будет позднее, и многого о подноготной его Гуменный не знал, как не знал и того, что последнее время вернувшийся из Персии Шкуро рыскал побитым шакалом по станицам и городам, пытаясь сколотить отряды из казаков для антисоветского восстания. Были лишь воспоминания об очень популярном среди казаков офицере. А если офицера уважают и любят сотни, то он сможет увлечь за собой и тысячи.

Поэтому-то и застыл на мгновение Павел Степанович на парковой аллее и стал тыкать пальцем в сторону старого знакомого. Вот он – наш первый военспец!

А несчастный Шкура, наверно, вспомнил всю свою жизнь и попрощался с нею. В написанных им «Записках белого партизана» он отмечает, что товарищи, на которых он наткнулся, были буквально обвешаны оружием, как бы объясняя читателю: почему он не дал им решительный бой.

К нему, отделившись от товарищей, подошёл «какой-то еврей» (видимо, речь идёт о Максе) и попросил пройти к остальным, для беседы с главкомом Автономовым.

Моментами от текста Шкуро так и веет откровенной трусостью. На приглашение главкома встретиться вечером в салон-вагоне он реагирует, как на «глумление». Как ему кажется, за приветливым обращением вот-вот последует расстрел. «Когда я вернулся домой и рассказал об этой встрече жене, – скулит Шкуро, – она пришла в отчаяние, уверенная, что теперь мне крышка».

Вечером он всё же посетил главкома. Причём не один, а ещё с двумя офицерами – Слащёвым и Датиевым.

И тут возникает одна интересная деталь, слегка подмывающая его дальнейшие «показания». Дает нам её один из тех самых двух офицеров – Яков Александрович Слащёв. Вынужденно забежим вперёд: Слащёв, другой офицер царской армии, дослужившийся в 1920-м до генерала у белых, уехал с Врангелем из России, затем вернулся в неё и стал… советским военспецом. В 20-е годы, находясь в Советской России, он напишет воспоминания, их издадут, и там будет много интересного…

Итак. В отличие от Шкуро, он, экс-командир лейб-гвардии Московского полка, петербуржец и потомственный дворянин, никакого отношения ни к Тереку, ни к Кубани, не имел. В январе 1918 года Слащёв, списанный по состоянию здоровья, прибыл в Новочеркасск, чтобы вступить в ряды Добровольческой армии.

«Запись в Добрармию, – утверждал Яков Александрович, – производилась в лазарете под видом больных… С места мне было приказано ехать в Минералводский район, где тоже был указан лазарет, и заняться подготовкой восстаний казаков и горцев Пятигорского и Баталпашинского отделов».

В Кавминводах он увидел офицеров, съехавшихся сюда в том числе из Москвы и Петрограда, чтобы переждать «смутные времена». Большинство из них обитали в лазаретах, а те, кто побогаче, – в гостиницах.

В Кисловодске Яков Александрович общался и знакомился со многими, но мало кто из них готов был немедленно включиться в борьбу. Чего уж говорить о казаках и горцах, эти в массе своей воевать «за единую и неделимую» не хотели, занимались дележом земли, либо попросту наблюдали за первыми шагами Советской власти, решая: удобна им такая власть или нет.

Большую часть времени этот «эмиссар» Добрармии проводил в горах. Там он всем представлялся Яшиным. А когда возвращался в лазарет, засыпал под фамилией Слащёв.

Сочувственно относились к нему лишь зажиточные жители этих мест. Да, соглашались они, при старой-то власти было лучше. Но при первых же словах о «святой идее отечества», подготовке восстания и присоединении к корниловцам взоры их тускнели. Горел взгляд только у одного казака, не местного, у Шкуры. Тот, прознав о существовании «эмиссара», сам нашёл его в горах и выразил желание помочь в организации антисоветского мятежа.

К началу мая у Слащёва начало что-то получаться. После художеств Нижевясова, после передела Советами дворянских поместий по принципу «всем поровну», а не нам, казакам, у некоторых станичников начала копиться ненависть к новым властям, и они потихоньку потянулись в горы, к Шкуро и Слащёву.

Эти успехи и окрыляли, и озадачивали. «Каждую минуту» теперь жил Яков Александрович в ожидании ареста. И когда к