Глаша 2 - Лана Ланитова

французском, русском и итальянских языках. Глафира нарочито выпрямила спину и отвела от бюста пряди густых волос. После этого она услышала гул еще большего одобрения. Она поймала себя на том, что стала меньше стесняться всех этих зорких и липких взглядов. Она чувствовала полную естественность и органичность наготы. Ей отчего-то хотелось задрать юбку и раздвинуть при всех ноги.

– Ты новенькая? – спросила ее брюнетка.

– Да, – охотно отвечала Глафира. – А вас как зовут?

– Меня зовут Ани, по-нашему просто Анна.

– А меня Глафирой, Глашей.

– Я знаю, здесь все про тебя говорят. Смотри, как на тебя смотрит старый князь. Но ты с ним не ходи, только измучишься. Он часами не может кончить.

– Спасибо, что предупредили, – улыбнулась Глафира. – Но Мари мне сказала, что на сегодняшнюю ночь у меня уже кто-то записан. Здесь я только для знакомства.

– Молодец, хорошо начала. Ты и вправду очень красива.

– Ани, а сколько вам лет?

– Мне семнадцать только исполнилось. Я уже здесь два года.

– Вы уже со всеми знакомы?

– А как же! Вот отработаю еще лет пять, скоплю денег и махну отсюда, домой, в Кострому.

– У вас там родители?

– Да…

– Они знают, что вы тут?

– Нет, конечно. Я им пишу, что работаю гувернанткой. Я ведь окончила местную гимназию.

Они обе помолчали, глядя на танцующих. К первой паре присоединились еще две. Один господин, приятной наружности, в мундире пехотного офицера высокого чина, блондин, вел в танце чернокожую Софи. Софи была одета в сетчатые белые чулки с подвязками в виде хризантем. Эти чулки смотрелись очень красиво на шоколадной и блестящей коже худых ног красотки. Еще из одежды на ней оставалась маленькая, кипенно белая рубашка-болеро из венецианского кружева, едва прикрывающая маленькие груди с большими красноватыми сосками. В темных кудрях торчало огромное, тоже белое, страусиное перо.

Софи не стеснялась своей наготы – наоборот, она старалась чаще поворачиваться к зрителям бритым лобком, который был совершенно гладким, не раздвоенным естественной полосой. Глафира присмотрелась и увидела то, о чем говорил доктор – половые губы этой девушки были плотно сшиты между собой, а сам лобок казался плоским, как у гуттаперчевой куклы. Она вихлялась в танце, вызывающе поглядывая на мужчин. В какой-то момент взгляд темных глаз встретился со взглядом Глафиры. Глаша смутилась и отвела глаза.

– Будь с ней осторожна, она очень злая. Недавно чуть не изувечила бритвой одну нашу девочку, – прошептала Ани.

– Как так?

– Видишь, у нее нет п**ды, – Ани запнулась и покраснела. – То есть, она есть, но вся вырезана. Нет секеля и всего остального. Она никогда не кончает. Ее только в зад все сношают. Это ее злит. Она приходит к нашему Алексеевичу в кабинет и просит его снять возбуждение. Он бьется с ней часами, но она еще сильнее хочет. Только морфином и холодными ваннами и успокаивают ее, – все это доверительно рассказала Ани на ухо Глафире.

– Бедняжка, – ответила Глаша, и у нее заныл низ живота. Ей самой нестерпимо захотелось разрядки.

– Конечно, бедняжка. У них в Африке всем клиторы удаляют, – пожала плечами Ани. – Обычай такой.

– По-моему, это какой-то жестокий обычай.

– Ты не сильно-то ей сочувствуй. Она тут дружила с одной девочкой, Ксенией. И вот та тоже все жалела ее, что нечаянно ляпнула, что якобы Софи несчастная женщина, раз не получает удовольствия. Так, та прокралась к ней ночью с бритвой, а Ксения пьяная была, после клиента отдыхала. Софи радвинула ей ноги и резанула… там…бритвой.

Глаша в ужасе зажмурила глаза.

– А крови было – море. Но наш доктор наложил швы. Ксения поправилась через месяц, но стала жутко нервной. И представляешь! Перестала получать удовольствие. Мари ей выплатила компенсацию приличную и отослала домой.

– А Софи оставила? – подивилась Глаша.

– Да… Она ведь сама ее еще девочкой из Франции привезла и жалеет ее больше других. Все с рук ей спускает. А еще Софка салону барыши хорошие приносит. Многие мужчины сюда идут ради нее. Просят показать «зашитую п**ду». Ее так за глаза многие называют. А еще она охотно дает в зад. За это и платят. Она очень дорого стоит. Но ты держись от нее подальше.

В зал зашла Мари в роскошном струящемся платье абрикосового оттенка. Мелкие белые кудри овевали ее все еще красивую и породистую голову. Ее наряд напоминал сейчас тунику гетеры.

– Bonne soirée, Mesdames et Messieurs!

– Bonsoir, chère Marie! – послышалось отовсюду.

– Вчера, в синем зале, я уже имела удовольствие представить вам, господа, мою новую пансионерку, – Мари подошла к дивану, где сидела Глафира и, взяв ее за руку, потянула за собой, сделать круг почета.

Все это действо сопровождалось бравурным маршем, которое исполнила голая пианистка. Все господа дружно аплодировали и посылали Глафире комплименты на русском и французском языках. Глаша то смущалась и краснела, то поднимала голову выше и откидывала от грудей русые локоны.

– Смотрите господа, какая стать, порода и красота, – давала комментарии коварная Мари. – Глашенька, повернись к господам спиною и наклонись.

Глаша исполняла требование хозяйки под одобрительные возгласы толпы.

– Не стесняйся, милая. Ниже! Ниже…

В какие-то моменты Глафире казалось, что весь этот позор происходит вовсе не с ней, что именно сейчас ее душа парит отдельно, чуть выше похотливого и отзывчивого на ласки тела. Что именно сейчас она и стала той фантошью, которую из нее хотел сделать Владимир Махнев. Она будто спорила с ним, назло самой себе: «Ты хотел опустить меня еще ниже? Ты хотел моего полного растления и позора. Получай! Я стала падшей женщиной. Дорога вниз всегда более легка. Браво Владимир, брава Глафира Сергеевна, браво Господа! Получите свое удовольствие. Вы щедро платите за него! Теперь я слишком дорого стою».

А господа все продолжали хлопать и восхищаться статями новой красавицы. Когда закончилась вся отвратительная, бесцеремонная и жутко возбуждающая демонстрация прелестей Глафиры, с различными наклонами, приседаниями, академическими позами и раздвиганием ног на банкетке, Мари увела Глафиру в сторону.

– Ты, ведьма, моя дорогая. Альфа-самка. У всех стоит, даже у трех старичков, местных импотентов-вуайеристов, – хохотнула Мари. – Даже я тебя хочу безумно. Завтра я чуточку потискаю тебя в кабинете нашего доктора. Ты не против?

– Нет, – вызывающе усмехнулась Глаша. – Я рождена для этого, – она вскинула голову, – Вы сами мне об этом говорили много раз, Владимир Иванович тоже говорил…

– Ну, ты сильно-то не задавайся. Я очень добра к своим девочкам, но иногда бываю и жестокой. Редко, но бываю… Я понимаю, тебе здесь все ново, все непривычно. Первые шаги в борделе не всегда легки. По себе знаю. Но когда пройдена