Глаша 2 - Лана Ланитова

Глаша прижималась к худенькому плечу Татьяны.

– Вспомни, как тебя барчуковые полюбовницы не любили. Лушка чуть кожу с тебя живьем не содрала, – Таня перекрестилась. – Что сейчас с ней? Поди, уж издохла.

– Таня, ну ты что о ней, как о скотине!

– А кто ж она? Скотина и есть.

– Меня другое волнует – жив ли Володя? Предчувствия какие-то нехорошие, сны снятся. Кровь будто на нем.

– Во-ло-дя? – с насмешкой передразнила Татьяна. – Что ему сделается, Ироду твоему? Живее всех, поди. Кровь к родне снится. Пустое все…

– А что он Мари на письма не отвечает?

– А ты поезжай в Нижний, да спроси его об том. Да не забудь в ножки упасть и п**ду подставить. Может и одарит тебя ласкою.

– Таня, какая ты злая, – Глафира встала.

– А ты, как я погляжу, добрая стала. Давно ли из тюрьмы? Что не сильно тебя в эту ночь-то потрепали? Так ты погоди, то лишь начало. Вые*ут так, что ходить не сможешь. Даром такие наряды и виноград на блюде не дадут. За все расплатишься сполна.

– Ну и пусть! – хмурилась Глаша. – Мне уже все равно.

– Все равно ей. А из-за кого ты сюда, в бордель-то, угодила? Не из-за Володеньки своего?

– Сама во всем я виновата. Не надо было к Горелову на службу идти.

– А и сама, да только ты-то дура молодая. А братец твой чего? Чего не уберег тебя? Сначала замуж выдали за плешивого, потом и вовсе с рук сбагрили – езжай, куда глаза глядят. А такой дурехе в столице – на кажном углу – блудина. Хорошо еще там, на Обводном, нас с тобой не прирезали башибузуки с питерских помоек. Вещи-то все украли! Видно, ангел хранитель у тебя сильный, раз живой оставили. Мать с отцом, видать, на том свете за тебя молятся.

Глаша, услышав это, упала на подушку и зарыдала.

– Прекрати выть. Ты думаешь мне легче? Я что? – лицо Татьяны скривилось от плача. – Я же девка простая, деревенская. Мне ли по чужим городам шляться, словно перекати-поле? Да я отродясь дальше ярмарки в Нижнем, никуда и не ездила. А тут дома большущие, дворы черт пойми какие, люди все кашляют, побирушек полно, воров полно, насильников тьма, а проституток еще больше. А звери здесь всюду, какие страшные – с крыльями, ноздрями, да клювами. Бесовские все звери-то.

Глафира даже перестала плакать.

– Какие звери, Таня? Ты что городишь?

– Какие?! Да каменные, вот какие – то ли собаки, то ли птицы с клювами. А львов-то сколько! Чисто всю Африку сюда свезли. Всякая нечисть, прости меня, господи, – Таня истово перекрестилась.

Глаша сначала фыркнула, потом зажала рот ладошкой, перевернулась на спину и принялась громко хохотать.

– У, блаженная, смеется она. Дура… Что с дуры-то возьмешь?

Татьяна в глубине души восхищалась этим городом, она благоговела перед ним в тайном упоении и считала за великое счастье, оказаться здесь. Оставшись наедине, она часто крестилась, глядя на его красивые здания и храмы, с шепотом: «Теперь и помирать не страшно, раз такую красоту увидала. Не хуже Иерусалима, поди. А с меня и этой красоты довольно…» А вслух, перед Глафирой, она нарочито ругала этот город, словно бы ревновала свою непутевую барыньку и к самой столице.

* * *

В шесть часов вечера Глафира, как ей и было назначено, стояла возле дверей в кабинет Николая Алексеевича. Она недоумевала, зачем нужны столь частые визиты к этому доктору? Может, это обычная формальность? Она решительно постучалась.

– Войдите, – раздалось из-за двери.

– Здравствуйте, доктор.

– А, Глашенька, здравствуйте, я ждал вас.

Он вышел из-за ширмы. Глаше на минуту показалось, что к обычным медицинским запахам добавился легкий аромат коньяка. И глаза доктора блестели как-то по-особому.

– Ну-с? Вас можно поздравить с дебютом? – улыбаясь, спросил он.

Глафира тактично промолчала.

– А я был там вчера, в большом зале, и видел тот фурор, который вы произвели своим появлением.

– Да? Вы часто бываете среди приглашенных?

– Нет, нечасто. Мне хотелось взглянуть именно на вас. Не скрою, ваше появление в гранд-зале было ошеломительным для многих. Наши девочки прекрасны все, но в вас, Глафира Сергеевна, есть нечто особенное.

Он подошел к ней и поцеловал руку. Она более явственно почувствовала запах коньяка.

– Доктор, вы пьяны?

– Нет, я лишь позволил в конце дня пропустить пару рюмок с лимоном. Знаете, мне еженедельно поставляют штук двадцать отборных итальянских лимонов. Когда нет итальянских, то кавказские. Наверное, вы уже поняли, что они составляют основу моего волшебного контрацептива. Там, конечно, есть еще кое-какие ингредиенты, но основа – лимонный сок. Я человек одинокий, без семьи. Живу здесь же, в одной из комнат салона Бонне. А вечерами я люблю, знаете ли, выпить чего-нибудь горячительного и закусить своими же лимончиками. Славная штука эти цитрусовые. Природа мудра – она дает все, что нужно человеку. Как говорил великий Гиппократ: «Medicus curat, natura sanat»[22].

– Доктор, я могу идти?

– Кто вам это сказал? – он посмотрел на нее внимательно сквозь пенсне. – Признаюсь, я думал, что сегодня Мари назначит вам клистиры. Предполагался анальный секс. Это – обычная практика в этом салоне. Здесь клиенты платят слишком дорого за проявление любых видов похоти. И юные жрицы заранее готовят свои задние врата для неумолимого вторжения. Но, видимо, она решила вас пока еще пощадить. Вы же такая нежная, – он взял Глафиру за подбородок. – А потому на клистирах мы встретимся с вами завтра. Или послезавтра, с утра.

– Тогда я пойду, – Глаша отстранилась от руки Николая Алексеевича.

Вместо этого он подошел к двери и запер ее изнутри, а ключ положил себе в карман.

– Что вы себе позволяете? – Глафира пятилась от доктора.

– Глафира Сергеевна, я вынужден открыть вам небольшую тайну. Почти все девушки в этом доме ежемесячно спят со мной. И если этого не происходит, то я делаю жизнь такой привереды совершенно невыносимой. В моих руках есть любые снадобья и порошки, вплоть до слабительного. Варианты моей мести, в случае отказа, разнятся от самых невинных, до… Я, Глафира Сергеевна, знаете ли, большой затейник. Слабительное во время коитуса с клиентом – это лишь самый невинный вариант мести. Я могу впрыснуть вам такое количество морфия, что вы уснете на несколько суток, в течение которых я буду делать с вами все, что захочу. Вы думаете, что Мари не знает о моих шалостях? Знает. Она сама – королева порока. Знаете,