О музыке. Лекции и интервью - Карлхайнц Штокхаузен

мы можем размышлять о звуках с точки зрения композиции, в смысле латинского слова componere (составлять вместе), то, конечно, мы можем также размышлять и с точки зрения – здесь ставлю кавычки – «декомпозиции» звука. Это значит, что мы расщепляем звук, и это действие может гораздо лучше раскрыться в определенном контексте, чем восприятие унифицированного звука самого по себе и сравнение этого звука с другим, который звучит в одно и то же время или непосредственно до или после (4).

Вы слышите, как этот звук постепенно раскрывает все свои компоненты, один за другим, очень медленно покидает исходную частоту и глиссандирует вниз и вверх: сначала вниз, потом наверх, вниз, наверх. Оригинальный звук буквально распадается на шесть компонентов, и для каждого из них процесс декомпозиции доступен нашему слуху вплоть до отдельных ритмов или импульсов. На заднем плане один из компонентов оригинального звука длится до конца раздела (до метки 23' 3,9"). И всякий раз, когда компонент уходит от своей изначальной звуковысотности, естественно, меняется и тембр.

Какое отношение это имеет к музыкальной композиции? Почему это не просто пример из лекции акустика или физика, говорящего: «Сегодня я стану рассказывать о декомпозиции звука и как это услышать». Если бы дело ограничивалось этим, музыка бы свелась к учебному пособию – и предыдущий пример тоже. Суть в следующем: традиционно в музыке, как и в искусстве вообще, контекст, идеи или темы в той или иной степени описывают отношения между людьми или отдельные феномены в мире; сейчас ситуация такова, что композиция или декомпозиция звука, или прохождение звука через несколько временных слоев, становятся темой сами по себе (под темой мы подразумеваем поведение или жизнь звука). Ведь мы проживаем ту же трансформацию, что и звук. Звук расщепляется на шесть компонентов, и если мы хотим следовать за всеми шестью, мы должны превратиться в полифонических многослойных существ. Или, когда звук распадается на шесть с половиной октав, нам необходимо следовать за ним, иначе мы не ощутим его, оставшись в своем времени. Именно поэтому многие люди ощущают нечто странное внизу живота, когда слышат падающие звуки. И тема музыки в «Контактах» – как раз обнаружение и сочинение таких процессов.

Конечно, всё это можно сделать более или менее разумно. Профессор физики просто спустится вниз на шесть с половиной октав и остановится на этом. Но можно сделать это и более изобретательно. И в этом разница между профессором физики и композитором в данном контексте.

В настоящее время существует множество художников, исследующих новые пути визуального восприятия. Сам процесс рассматривания тоже является темой: как смотреть на вещи и что мы можем увидеть, как расширить область нашего восприятия. Однако большинство примеров искусства такого рода, которые я видел в художественных галереях, абсолютно бессодержательны: ты смотришь на них – и всё. Или начинает рябить в глазах, но больше ничего. Многие начинают ощущать себя подопытными животными, которым полагается отреагировать на определенный стимул. Многое из современного искусства именно такое. Мы сейчас находимся на важном переходном пути от традиционных способов восприятия искусства к новым методам создания и восприятия искусства, открытия новых функций искусства – разоблачительных. Искусство разоблачает наше существование и нас самих, тем самым меняя нас как человеческих существ.

В ближайшие сто лет это изменение в восприятии приведет к ни с чем не сравнимым изменениям в человеческой природе в духовном и физиологическом плане. Не думайте, что мы останемся теми же, если наше восприятие столь разительно меняется и наши музыкальные взгляды становятся относительными, а не абсолютными. Возьмем время: когда мне нужно быстро пройти континуум скоростей и темпов в музыке, я полностью меняюсь и меня уже нельзя сравнить с тем, кто зафиксирован в своем времени метронома 70 – это сердцебиение – или метронома 20 или 30 – дыхание, для кого всё, что быстрее, – быстро, и всё, что медленнее, – медленно. То, что нам нужно, и то, чем мы станем как личности – некоторые из нас – существами, способными менять скорость и направление своих реакций очень быстро, нужен опыт всех этих трансформаций и да – способность стать звуками.

Как я уже говорил, люди, как правило, занимают усредненную позицию во времени, по отношению к которой определяют быстрое и медленное; и эта средняя позиция определяется телом, дыханием, сердцебиением, скоростью движения конечностей, включая пальцы, язык, губы, голову и всё остальное. Всё это задает средний диапазон скорости, и обо всём, что быстрее или медленнее, мы судим именно с этой точки зрения. То же верно и для голоса, который обладает естественным средним регистром, для большинства людей фиксированным, и именно относительно него мы оцениваем высоту звуков. Очень сложно в музыкальной композиции более-менее современного типа сдвинуть слушателей из их средней зоны в какую-то иную, например в очень быструю, и сделать это на достаточно долгий промежуток времени, чтобы быстрое стало средним, а всё, что прежде воспринималось средним, начало казаться медленным. Или наоборот: замедлить слушателя музыкой, подобной японской гагаку, которая значительно медленнее традиционной западной музыки, чтобы эта очень медленная музыка заставила ощущать то, что ранее воспринималось средней скоростью, как быстрое (5).

Это даст вам представление об изменении перспективы в результате колоссального расширения музыкального времени. Современное музыкальное произведение очень быстро переключается с одного временного слоя, одного темпа на другой, тогда как в традиционной музыке, как я уже говорил, у нас есть медленная часть и быстрая часть, а между ними – пауза, потом менуэт и только затем очень быстрая часть, притом что все части длятся достаточно долго, чтобы слушатель чувствовал себя в безопасности. Конечно, с появлением современного транспорта контекст нашего опыта сильно изменился: в повседневной жизни мы испытываем множество разных временных перспектив. Если я еду в автомобиле и вижу, как кто-то проходит мимо, а в небе летит самолет, мне может показаться, что самолет движется очень медленно по сравнению с идущим человеком; или, если меня обгоняет поезд, тогда он мне покажется медленным по сравнению с велосипедистом, едущим мне навстречу. Если, с другой стороны, я выйду из автомобиля и полечу на самолете, то, с точки зрения моего внутреннего времени, я обменяю очень быстро текущее время на очень медленное, поскольку из окна автомобиля деревья мелькают стремительно, а опыт нахождения в самолете воспринимается как очень медленный.

Таким образом, в реальной жизни мы можем менять временные режимы очень быстро, и современный человек должен менять свою временну́ю точку зрения мгновенно, а если он не может это сделать, то заболевает или даже умирает, потому что в таком случае степень