Развод с Альфой. Трое волчат, которых ты бросил - Ангелина Сантос

Обычная жизнь.

Кайран слышал ее тоже.

— Я думал, что дети без зверя станут уязвимостью правящего рода, — сказал он. — Это почти то же самое.

— Почти?

— Нет. Не почти.

Он медленно сел обратно.

— То же самое.

Я впервые увидела на его лице не просто вину.

Что-то глубже.

Отвращение к собственному прежнему решению.

Раньше Кайран сожалел о последствиях.

Теперь, кажется, начинал понимать саму основу.

— Мне было проще думать, что ошибка в том, что мы неправильно определили их природу, — сказал он.

Я не ответила.

— Когда Леон обратился, первая мысль была: если бы я знал.

— Я поняла.

— Потом появились записи. И я снова подумал то же самое. Если Велара знала, если Совет мог знать, если страницы вырезали, значит, решение было принято на ложном основании.

— И тебе стало легче.

Кайран посмотрел прямо.

— Да.

Признание прозвучало почти беззвучно.

— На несколько часов. Может, меньше. Но стало.

Я села напротив.

— Потому что тогда ты не предатель, а жертва обмана.

— Да.

— И очень хочется оказаться жертвой.

— Оказалось.

Я поджала губы.

Кайран продолжил:

— Это не значит, что я не хочу выяснить, кто и зачем убрал страницы.

— Конечно нужно выяснить.

— Но теперь понимаю разницу.

— Какую?

Он посмотрел наверх, откуда снова донеслись голоса детей.

— Если Велара действительно скрыла закон, она виновна в том, что намеренно лишила нас информации. Но моя вина не начинается там, где начинается ее.

Я ничего не сказала.

— Я должен был выбрать детей, даже если никакой другой информации не существовало.

Вот.

Наконец.

Не "если бы знал".

Не "Совет вынудил".

Не "стая могла расколоться".

Просто дети.

— Да, — ответила я.

Кайран опустил голову.

— Если бы они действительно были обычными людьми, это ничего бы не изменило в том, что я должен был сделать.

— Да.

— И если бы сейчас у них не было никаких способностей...

Он замолчал.

Я ждала.

— Я все равно должен был приехать раньше.

Неожиданно стало больно.

Не остро, как раньше.

Скорее устало.

— Да.

— Не через семь лет.

— Да.

— Не после зова.

— Да.

— Я знаю, что это уже ничего не исправляет.

Я посмотрела на него.

— Почему ты не приехал?

Вопрос мы уже обсуждали.

Но теперь я хотела услышать ответ после всего сказанного.

Кайран задумался.

— Сначала потому, что был уверен: если приеду, только сделаю хуже. Ты ясно сказала, что не хочешь меня видеть. Я решил уважать это.

— Это звучит почти благородно.

— Знаю.

Он усмехнулся без радости.

— Потом прошел год. Потом второй. Оскар говорил, что дети здоровы. Мавена иногда передавала то же самое. Я спрашивал только об этом.

— Почему только?

— Потому что если бы спросил больше, пришлось бы признать, что хочу знать.

— И?

— А если хочу знать, значит, должен что-то делать.

Я смотрела на него.

— Очень удобно.

— Да.

— Ты не приезжал не из уважения ко мне.

— Не только.

— А потому что боялся увидеть, как мы живем.

Кайран кивнул.

— Боялся увидеть последствия.

— Насколько все плохо?

— Или хорошо.

Это меня остановило.

— Хорошо?

— Да.

Он провел пальцами по краю стола.

— Если бы вам было плохо, я мог бы убедить себя, что нужен. Приехать, привезти деньги, защиту, решить проблемы и снова почувствовать себя человеком, который что-то исправляет.

Я молчала.

— А если вам хорошо без меня...

Он не договорил.

Не требовалось.

— Тогда ты не нужен.

— Да.

— И оказалось, что именно так.

— Да.

Слишком много честности за один день.

Я чувствовала себя выжатой.

— Мы не были счастливы каждую минуту, — сказала я. — Не надо романтизировать.

— Я не...

— Первые годы были тяжелыми. Очень. Я иногда плакала от усталости в кладовой, потому что там дети не видели. Иногда ненавидела тебя так сильно, что сама себя пугалась. Иногда завидовала любой женщине, которая могла просто передать ребенка мужу и поспать два часа.

Кайран сидел неподвижно.

— Когда Марк болел крупом, я трое суток почти не спала. Мара помогала, но у нее были пациенты. Я держала его ночью у открытого окна, чтобы он мог дышать, и думала только о том, что если станет хуже, ближайший хороший лекарь далеко.

— Алира...

— Не надо.

Он замолчал.

— Когда Лея сломала руку, она кричала всю дорогу до дома, а Леон шел рядом и пытался ее успокаивать, хотя сам был белый от страха. Когда они впервые спросили про отца, я потом полночи сидела на кухне и пыталась придумать, как рассказывать правду так, чтобы не сделать из тебя чудовище.

Кайран отвел взгляд.

— И знаешь, что самое неприятное?

— Что?

— Ты им нравишься.

Он посмотрел на меня.

— Марк уже ждет, когда ты придешь. Лея слушает тебя, хотя делает вид, что оценивает каждый ответ. Леон сопротивляется больше всех, но именно он первым разрешил тебе остаться рядом после обращения.

Кайран молчал.

— И часть меня злится на них за это.

Сказать оказалось стыдно.

Но я продолжила.

— На несколько секунд. Потом я понимаю, насколько это несправедливо. Они дети. Они имеют право хотеть отца. И если ты сейчас ведешь себя нормально, они не обязаны всю жизнь ненавидеть тебя ради меня.

— Я никогда не попрошу их выбирать.

— Я знаю.

— И тебя не попрошу.

— Посмотрим.

Он принял и это.

— Мне страшно, Кайран.

Это было первое признание, которое я не планировала.

Он не приблизился.

Просто спросил:

— Чего?

— Что ты войдешь в их жизнь слишком быстро.

— Я могу держаться дальше.

— Не в этом дело.

Я потерла виски.

— Ты видел Марка во время грозы. Он запомнил твой способ считать секунды. Теперь каждый раз делает так. Ты объяснил Леону возвращение из волчьего облика, и он тебя слушал. Лея вчера спросила, придешь ли ты к ужину, а когда я спросила зачем, сказала: "Чтобы Марк не приставал к тебе вместо меня".

Уголок его рта дрогнул.

— Похоже на нее.

— Вот. Ты уже говоришь "похоже", будто знаешь.

Улыбка исчезла.

— Прости.

— Не надо извиняться за каждое слово. Я просто пытаюсь объяснить.

— Я слушаю.

— Если они привяжутся к тебе,