Девять бесед 1843 года - Серен Кьеркегор

если бы никто не стал его покупать, и в добавок ему сказали бы: ну вот, теперь ты узнал, что такое терпение, — или как обманулся бы рыбак, целый день рыбача в каком–то месте и ничего там не поймав. Не должен ли в мысли и речи произойти такой переворот, такое чудо из чудес, когда жизнь так изменится для человека, что видимое, бывшее для него самым надёжным, станет сомнительным, а духовное, разочаровывавшее его своей далёкостью, станет самым надёжным, бесконечно надёжнее видимого?

Но всё же: если человек имеет душу, зачем ему её приобретать, а если он не имеет ее, как ему возможно приобрести её, если одушевлённость является последней предпосылкой всякого приобретения, а значит и приобретения души? Но может ли существовать имущество, которое было бы условием приобретения его же самого? Среди внешних вещей такого имущества нет. Ведь тот, кто имеет что–то внешним, уже не нуждается в его приобретении, да и не может его приобрести. Он может отдать то, что имеет, и попытаться затем приобрести его же; он может воспользоваться тем, что имеет, для того, чтобы приобрести нечто новое; но он не может одновременно что–то иметь и это же приобретать. Если и возможно говорить о чём–то таковом, его следует искать во внутреннем. Если его не найти во внешнем как таковом, то его не найти и во временном как таковом; ведь при ближайшем рассмотрении именно устройство временного не позволяет иметь что–то внешнее и одновременно приобретать его. В каждое данное мгновение нечто или есть, или не есть, и если оно есть, оно не может приобретаться, и если оно приобретается, оно не есть. Самопротиворечие, каковым было бы утверждать одновременно и то, и другое, не может быть во временном ни загадкой, ни разрешением загадки. Но и для вещей вечных того, о чём говорит это противоречивое утверждение, тоже не существует — не потому, что вечные вещи также или есть, или не есть, а потому что они есть. Вечное — это не то, что или имеется, или приобретается; оно имеется, и так же мало может приобретаться, как и быть утрачено. Если где–то названное самопротиворечие и может иметь какой–то смысл, то только во внутреннем, самым обычным именованием которого является: душа. В душе нам нужно искать поэтому то, на поиск чего побудило нас выйти это слово: стяжать свою душу. Душа ведь это противоречие временного и вечного, и потому в ней возможно и иметь нечто, и приобретать его в одно и то же время. Более того, если душа есть такое противоречие, то в ней иметь нечто можно лишь, его приобретая, и приобретать, лишь имея. Это противоречие может быть выражено и иначе. Приходя в мир нагим, человек ничего не имеет, но приходя в мир с нагой душой, он всё же имеет душу, и как раз как то, что ему надлежит приобретать, имеет её не вовне себя, не как новую вещь, которая дана ему во владение. Если бы это не было так, если бы эта бессодержательная или кажущаяся выражением бессодержательности нагая душа не была бы уже душой, то душу было бы невозможно иметь или приобретать иначе, чем внешние вещи. Но и владение внешними вещами, и их приобретение в более глубоком смысле зыбко, поскольку то, что приобретается, может быть утрачено и не стать тем, что ты имеешь, и то, что ты имеешь, может быть утрачено и перестать быть приобретённым. Напротив, обладание душой не зыбко и подтверждается тем, что, что ты её приобретаешь, и приобретение души не зыбко и подтверждается тем, что ты заранее ей обладаешь.

Но всё же в том смысле, в каком тебе надлежит стяжать, приобрести твою душу, ты ей не владеешь. Кто же владеет ей тогда? Ведь если она должна быть приобретена как нечто уже существующее, — как то и есть, — то кто–то должен владеть ей, пусть даже она приобретается и не так, как внешние вещи, но так, что приобретающий её приобретает то, что принадлежит ему самому. Если приобретающий весь мир, как предполагается, владеет своей душой, не верно ли и обратное — что приобретающий душу владеет миром, и если ищущий приобрести весь мир постепенно отдаёт взамен свою душу, не должен ли и ищущий приобрести душу иметь что за неё отдать, и что тогда, если не мир? К тому, чего так ищут люди: владеть миром, — всякий был ближе всего в первое мгновение своей жизни, когда его душа была растворена в мире и владела в себе им подобно тому, как владеет морем прибой, затопляя землю и не зная иного пульса, нежели пульс необъятного моря. Люди, правда, думают, что то владение, миром, о котором они говорят, это нечто совсем иное. Но они обманываются в этом. Ведь миром можно владеть лишь за счёт того, что он владеет тобой, и так владеет им как раз тот, кто покорил мир, а всякий, кто обладает им как–то иначе, обладает им как чем–то случайным, чем–то, что может оскудеть, умножиться, быть потеряно или обретено при том, что само его обладание миром по существу никак не изменится. Ведь если потеря может уменьшить владения того, кто владеет миром, тогда и мир владеет им. Или это кажется какой–то казуистикой? Но не является ли скорее казуистикой отказ или нежелание того, кто служит миру, это понимать? Не лукавит ли мир, внушая человеку, что если тот им владеет, то это не означает, что мир владеет им; не стремится ли мир перехитрить человека и станет ли он предлагать себя, не зная заранее, что только больше выиграет от того, что человек добьётся обладания им? Человек не может владеть несовершенным как своей единственной собственностью без того, чтобы и оно владело им, ведь когда человек хочет быть лишь внешним, мирским, временным, то мир и время безусловно оказываются могущественнее его. Поэтому человек поистине владеет чем–то внешним лишь тогда, когда он отказывается от этого, а значит он и владея, не владеет этим. Совершенным же человек способен владеть, лишь обретя при этом и себя самого, и владение совершенным обретается не в отказе, а, напротив, в углублении в него.

Итак, в первое мгновение жизни человек находится там, куда люди стремятся затем словно к чему–то замечательному: он растворён в жизни мира, и потому владеет миром, то есть, мир владеет им. Но в то же мгновение он уже отличен от всего мира, и он находит в себе упорство, которое не следует движениям жизни мира. Если