Исповедь дьявола - Софи Баунт

И я чувствую, как замерзаю изнутри, потеряв очаг. В его глазах нет ничего, кроме боли и пустоты. Я понимаю. И не знаю, как помочь.

Когда предает родной человек, это сокрушительный удар. Ты теряешь веру в мир. От таких ран на всю жизнь остаются шрамы, они зудят, напоминая, что ни во что нельзя верить, никому нельзя доверять, никто не останется с тобой до конца времен. Мы все, рано или поздно, остаемся одни.

– Если бы я рассказал, что бы это изменило? – скачущим ржавым голосом продолжает Глеб, которого молчание Лео сводит с ума. Похоже, он намерен любым способом вытянуть из брата хоть какие-то звуки. – Я не отдавал им формулу вещества. Не знал, что они ее заполучили. А когда понял, все уже случилось, понимаешь? Я ни черта не мог сделать!

– Зачем ты вообще создал эту дрянь? – вмешиваюсь я.

Пробую частично переключить внимание обоих парней на себя, пока один из них не утопился в словесном водовороте оправданий, а второй не врезал первому в глаз. Кулак Лео сжат до хруста. Пусть лицо и осталось металлической гладкой маской – ладонь выдает, что ее хозяин вот-вот потеряет контроль.

Глеб истерично протестует:

– Я не создавал, а улучшил! И я не отдавал новую формулу «Затмению»!

Хмурясь, я напоминаю:

– Ты мог уничтожить свои наработки. Но гордость не позволила, да? Самолюбие важнее.

И зачем я подкидываю дров в огонь?

Дьявол!

Мне самой нужно взять себя в руки. Нет смысла злиться на Глеба. Сейчас я должна постараться разрядить ситуацию и выяснить все, что белобрысый знает. С помощью этого вещества людей заставляют совершить самоубийство. Если Глеб впадет в депрессию после ссоры с Лео, он не станет помогать. И люди продолжат умирать.

– Это мой труд, – оправдывается Глеб, запуская пальцы в свои белые волосы. – Естественно, я не хотел уничтожать то, над чем годами работал. Этот препарат не только вредит, но и помогает. Зачем мне его уничтожать? С его помощью можно лечить. В злых руках любое оружие убивает, но в добрых – защищает. В будущем, с помощью моей сыворотки, врачи смогут удалять из мозга воспоминания о войне, о боли и насилии, об ужасных событиях, которые не дают человеку жить. Новая формула не должна была попасть в руки «Затмения». Но и уничтожать ее нельзя. Я хотел как лучше.

Лео продолжает молчать, сверля глазами Глеба, но он ловит каждое слово и будто бы решает, верить тому или сразу избить – и хорошо, если так, значит, подсознательно он понимает, что сможет когда-нибудь простить брата. Хуже, если он не захочет больше с ним общаться.

Я пытаюсь найти способ все уладить:

– Почему ты считаешь, что Лео не помочь?

– Я не так сказал. Я сказал, что не знаю, как это сделать, – восклицает Глеб. – Не знаю! Я не умею влезать человеку в голову. Моя работа – создать подручное средство, краску для картины, а работа других – нарисовать пейзаж. Я кую железо, но не дерусь им. – Он делает неуверенный шаг к Лео. – Прости меня! Я не мог знать, что они используют его на тебе. Я хотел создать это вещество ради таких, как Ева. Ради нее… Она бы не сошла с ума, если бы когда-то из ее памяти вырезали то, что случилось, понимаешь? Если бы она забыла про того подонка…

Лео обрывает его жестом поднятой ладони.

– А если все люди, которые воткнули нож себе в лицо, были под действием твоего вещества, Глеб? Стоило оно того? – спокойно спрашивает Лео, и этот его тон куда хуже крика. – Знаешь, что на самом деле сделают с твоим веществом? Лишат всех свободы выбора. Такова человеческая природа. Жажда власти. Но отныне я не хочу тебя видеть по другой причине. Не потому, что ты усовершенствовал какую-то там дрянь, а потому что ты лгал. Ты и Стелла. Я не верил, конечно, но хотел верить, ведь зачем семье мне лгать? Вы заявляли, что я потерял память из-за травмы. Несчастный случай, да? Как же…

– Лео…

– Я закончу. – Новым жестом Лео приказывает брату заткнуться. – Плевать мне на твою формулу. Ты мог сказать правду. Ты обязан был это сделать. Но ты солгал.

Глеб сокрушенно опускается на подоконник, касаясь затылком холодного стекла. Ветер свистит за стенами дома. Лишь его песнь заглушает звук нашего собственного дыхания. Снег вихрями носится по двору, блестит в свете луны и звезд, и Глеб вглядывается в тоненькие белые торнадо, словно ищет в них поддержки. Безысходность пожирает его. Кажется, он готов сказать и сделать что угодно, только бы брат простил его.

– Хотел бы я обратить время вспять, но не могу… – вымученно признается Глеб.

Из его груди вырывается хриплый, стонущий вздох.

Лео хмыкает.

– У тебя будут годы, чтобы переквалифицироваться в физика и создать машину времени, а потом вернуться в тот момент, когда ты нагло лгал мне в лицо. Удачи.

– Ты больше не хочешь меня знать?

– Именно.

Это слово рушится на голову Глеба, как топор палача, отрубает остатки надежды.

Лео чувствует себя преданным. И не собирается прощать брата.

– Прошу тебя, – умоляет Глеб, видя, что Лео шагает прочь.

– Если еще что-нибудь скажешь, я сломаю тебе нос, – угрожает Лео в ответ.

Я выбегаю вслед за ним, но адвокат тормозит меня, берет за плечи и неукоснительным тоном произносит:

– Мне нужно поговорить со Стеллой наедине. Извини, Эми.

Выглядит он при этом так, будто пробежал олимпийский марафон через всю планету, но физическая усталость трансформировалась в моральную, и задыхается Лео где-то глубоко в душе, а не снаружи.

– Мне очень жаль, – я хватаю его за руку. – Правда! Безумно жаль…

Лео окидывает меня долгим, тяжелым взглядом малахитовых глаз, на несколько секунд касается пальцами моего подбородка, а потом опускает глаза и тихо признается:

– Это мне жаль. – Он убирает ладонь от моего лица. – Я должен был верить тебе, а не стремиться быть обманутым.

– Иногда нам хочется быть обманутыми, и в этом нет ничего плохого. – Я снова прикладываю его ладонь к своей щеке. – Я все понимаю. Они твоя семья.

– Подожди меня на веранде, пожалуйста, – просит он, поглаживая пальцами мою щеку.

Вид у него донельзя убитый.

Мягко поцеловав меня в лоб, Лео уходит, исчезает за углом.

– Лео… – зову я вслед.

Конечно же, он меня не слышит, а если бы слышал, все равно бы не вернулся. Ему нужны ответы. Боюсь, что разговор со Стеллой закончится намного хуже, чем с Глебом, но сделать ничего не могу.

Остается лишь ждать.