Эхо окопов - Олег Георгиевич Холщевников

– уверенность. Уверенность в том, что наша многонациональная Россия непобедима, пока в её сердце бьется такая сталь и живёт такая любовь. Любовь к своей земле, которую мы сегодня, как могли, попытались воспеть.От автора

Поездки на фронт вокально-инструментального ансамбля «Лейся, песня» в составе артистов Владимира Калмыкова, Анатолия Мешаева, Екатерины Красножён (Ефименко), Николая Волегова и продюсера Евгения Красножёна – не просто патриотический жест или работа. Это акт возвращения долга и подтверждения своей идентичности. Они понимают, что их музыка стала частью жизненного кода тех, кто сейчас воюет. Они едут не к «аудитории», а к своим – к тем, чьи отцы и деды слушали их песни. Это вопрос личной ответственности за сохранение культурной и эмоциональной непрерывности.

Артисты ВИА «Лейся, песня» – не солдаты. Их риск оправдан высшей целью: дать бойцу не развлечение, а мгновение возвращения к себе мирному, к нормальной жизни. Это даёт их действиям смысл, который сильнее инстинкта самосохранения.

Выступления коллектива на фронте— это не односторонняя «поддержка». Это психологический симбиоз. Для бойцов – эмоциональная разрядка и напоминание о мире. Для самих артистов – подтверждение нужности, утверждение их жизненного труда. Видеть, как их песни объединяют три поколения в окопе. Они получают обратную связь, которой нет в мирной концертной жизни.

Работа с экстремальной реальностью через профессиональный навык. Музыка становится их оружием и щитом. В непригодных для жизни условиях они делают то, что умеют лучше всего: создают гармонию. Это их способ структурировать хаос, внести в него знакомый порядок аккордов и мелодий. Пение в таких условиях – акт сопротивления абсурду и ужасу войны, утверждение человеческого начала.

Происходит формирование новой, «окопной» идентичности коллектива. Группа с 50-летней историей обретает новое измерение. Из символа ностальгии они превращаются в символ стойкости и прямой, живой связи времён. Каждый такой концерт – не эпизод в гастрольном графике, а главное событие в их биографии. Это переводит их из статуса «артистов прошлого» в статус актуальных участников общей судьбы, что психологически омолаживает и заряжает энергией, несмотря на смертельную усталость и риск.

Их поведение – это модель осмысленного героизма невоенных. Они нашли точку, где личная история, профессиональное призвание и гражданское чувство сливаются в единое целое. Это даёт им невероятную психологическую устойчивость и превращает их миссию из добровольческой акции в экзистенциальную необходимость. Они не просто «поддерживают бойцов» – они замыкают эмоциональный контур между фронтом и тылом, между прошлым и настоящим, и в этом находят силы продолжать.

Легендарный вокально-инструментальный ансамбль «Лейся, песня», первым исполнивший знаменитую советскую песню, ставшую символом Великой Победы – «День Победы», в настоящее время выезжая на фронт в зоне специальной военной операции, поддерживает боевой дух российских военнослужащих концертами и выступлениями.

Это продолжает традицию советских артистов, выступавших перед военнослужащими во время Великой Отечественной войны, и российских артистов, выполнявших свой долг в различных горячих точках планеты.

Странник и династия

Позывной и призвание. «Журавли» в серой зоне. Рок-н-ролл под Градами. Тишина после концерта. Возвращение к истокам.

Рассказ командира с позывным «Странник»

Меня зовут Виктор. За плечами – сорок лет, из которых двадцать отданы армии. Сейчас я – «Странник». Позывной этот прилип ко мне неспроста. Еще в училище я всегда предлагал не самые очевидные маршруты для марш-бросков, обходные пути. «Ну ты и странник, Виктор», – говорил мой командир курса, качая головой. Теперь это мое имя. Но вообще меня зовут Виктор. Я из Москвы. Звание – майор. Ротный в военном училище, где учу таких же пацанов, каким был сам когда-то. А здесь, на СВО, в настоящее время я отвечаю за самое, казалось бы, невоенное дело: за безопасность артистов, которых привез выступать для наших бойцов.

Иногда, глядя в ночное небо, усыпанное звездами, которых в Москве не разглядишь, я думаю о своем отце-полковнике и деде-генерале. Оба прошли свои войны. Дед – Великую Отечественную, отец – участник иных конфликтов. Их портреты дома на стене в строгом порядке, как на построении.

Я вырос в атмосфере долга, чести и бесконечной любви к Родине. Но мой путь всегда был немного иным. Я не рвался в генералы. Мое призвание – учить и беречь. Сначала курсантов, теперь – этих безумцев с гитарами, которые под вой мин и разрывы снарядов готовы петь на фронте о любви, о доме, о мире.

Моя новая миссия кажется кому-то несерьезной. Мол, не боевая задача. Но те, кто так говорит, ни разу не видели глаз солдата после концерта. Эти глаза, уставшие от боли и смерти, на несколько минут снова становятся глазами мальчишки. Это стоит любого риска.

Первый серьезный выезд был с Анной, певицей с удивительным, хрустальным сопрано. Ее концерты называли «терапией для души». Мы должны были выступить на передовом КП батальона, в полутора километрах от линии соприкосновения. Место относительно спокойное, но «серая зона» – она на то и серая, что ничего в ней не ясно.

Добирались на «уазике», заляпанном грязью до крыши. Я рядом с водителем, Аня и ее аккомпаниатор Саша на заднем сиденье. Анна нервничала, теребила край своего платка.

– Витя, а они… они ждут? – спросила она, глядя на меня в зеркало.

– Ждут, Аня. Как манны небесной ждут. Вы для них – кусочек дома.

Приехали. Расположились в блиндаже, который бойцы на скорую руку превратили в импровизированный клуб. Набилось человек тридцать. Пахло сырой землей, махоркой и порохом. Анна начала петь. И пошла тишина, такая пронзительная, что слышно было, как потрескивает рация. Она пела «Журавлей». И в этой землянке, под низким бревенчатым потолком, слова о павших солдатах обретали жуткую, пронзающую реальность. Я видел, как у крупного, видавшего виды прапорщика на глазах наворачивались слезы. Он не стеснялся их.

И вот, на последних нотах, мир взорвался.

Сначала – глухой удар где-то совсем рядом, осыпалась земля с потолка. Потом второй, третий. Минометный обстрел.

– В укрытие! Все! Быстро! – скомандовал я, но паники не было. Вышло как-то само собой. Бойцы, действуя как один слаженный механизм, буквально на руках подхватили Анну и Сашу с гитарой и переместили их в более укрепленную часть блиндажа. Я остался у входа, слушая рацию.

Комбат кричал:

– Странник, гаубицы бьют по нашей позиции! Выводи своих! Ждать нельзя, накроет!

План был один – к машине. Расстояние в пятьдесят метров казалось километром. Обстрел не стихал.

– Аня, Саша, за мной! Бегом, не оглядываться! – приказал я. Мы выскочили из блиндажа. Воздух гудел, земля вздымалась фонтанами. Я прикрывал Анну спиной, подталкивая ее к «уазику». Бойцы прикрывали нас огнем, отвлекая внимание.

Мы втиснулись в машину. Я рванул с места, почти не глядя на дорогу. По корпусу забарабанили осколки.

– Господи, гитара! – вдруг вскрикнул Саша.

Я посмотрел в зеркало. Он прижимал к себе футляр, целый и невредимый.

Когда вырвались на безопасную трассу, в машине воцарилась