Эхо окопов - Олег Георгиевич Холщевников

в Запорожской и Херсонской областях. А с момента начала специальной военной операции ансамбль выступает перед бойцами Российской армии.

В августе 2025 года, в период командировки на Северный флот, мне довелось вновь встретиться с прекрасным коллективом. ВИА «Лейся, песня» давал замечательные концерты, посвящённые Дню военно-морского флота России в Североморске, в Видяево, на подводных лодках и на палубе крейсеров Северного флота России.

Особенно поразило меня следующее: в момент, когда ансамбль «Лейся, песня» выступал в Североморске на флагмане Северного флота – тяжелом атомном ракетном крейсере «Пётр Великий», молодые матросы, многим из которых едва исполнилось двадцать, не просто слушали песни – они искренне подпевали знакомые хиты. Смотреть на это было восхитительно и невероятно трогательно.

А не так давно, 15 октября 2025 года, в Москве в Центральном Доме Российской армии объявили, что артисты ВИА «Лейся, песня» Владимир Калмыков, Анатолий Мешаев, Екатерина Красножён (Ефименко), Николай Волегов, а также продюсер Евгений Красножён стали лауреатами премии Министерства обороны Российской Федерации в области культуры и искусства за военно-патриотический проект «Моя Страна! Мой Народ! Моя Армия!»

Артисты ВИА «Лейся, песня – это достойные люди нашего времени, которые создают диалог между армией и обществом.

В период общения с артистами я попросил Евгения Красножёна рассказать несколько историй о выступлениях и приключениях ВИА «Лейся, песня» в зоне СВО.

Несколько историй от продюсера ВИА «Лейся, песня» Евгения Красножёна

2022 год. Донбасс. Лесополоса под Донецком в тот вечер была не просто скоплением деревьев у дороги. Она была тонкой, зыбкой границей между условным «тылом» и беспощадным ликом фронта. Серо-бурый ноябрьский пейзаж, изрытый колеями, напоминал гигантскую потрескавшуюся кожу. Внутри военной «буханки» пахло холодным металлом, пылью и слабым, едва уловимым ароматом грима, не смытого после концерта. Была тишина. Не комфортная, а густая, напряженная, как натянутая струна. Её прорывали только далекие, но оттого не менее жуткие, раскатистые вздохи артиллерии – где-то там, за горизонтом, земля содрогалась в конвульсиях. Им вторило более близкое, сухое и яростное клацанье нашей ПВО, рассекающей небо над головой.

Я, Евгений Красножён, продюсер ВИА «Лейся, песня», сидел, прислонившись к холодной стенке «буханки», и чувствовал не музыку, а симфонический оркестр войны. В автобусе кроме меня находились артисты ВИА «Лейся, песня». Да-да, музыканты и артисты именно этого самого – настоящего легендарного коллектива «Лейся, песня»: Анатолий Мешаев, Владимир Калмыков, Екатерина Красножён (Ефименко) и Николай Волегов. Концерт только что закончился. Он прошёл не на сцене Дворца культуры, и не в клубе, – а в низком, сыром подземном укрытии, при полном параде артистов ВИА – концертные костюмы, белые рубашки с красными бабочками под воротник. Электричество в этот импровизированный зал подавалось с помощью привезённого нами генератора. Из световых приборов – только тусклая лампочка и две гирлянды. Удивительным было звучание акустики, которую отражали своды деревянного каркаса блиндажа. Лица бойцов, только что вышедших с передовой, залитые потом и усталостью, в моменты знакомых песен расплывались в улыбках, глаза теряли боевую озлобленность и на мгновения становились просто глазами парней, вспоминающих дом. Это и была, в тот момент, наша миссия здесь: не просто спеть, а на несколько десятков минут вернуть нашим ребятам ощущение нормальной, человеческой жизни. Ощущение, которое растворялось сейчас с каждым километром пути по этой пустынной дороге.

После концерта мы быстро загрузились в «уазик» и на полной скорости отправились на базу. «Буханка» плыла в сумерках, её фары выхватывали из мрака разбитую обочину вдоль лесополосы, обгоревший остов грузовика, воронку, залитую водой. Мысли метались между только что пережитым и тем, что ждет нас впереди. Все молчали, у каждого из нас был свой внутренний монолог и свой счётчик риска. Это был наш пятый выезд на СВО, и мы все понимали, что здесь правила диктует не расписание, а обстановка и ситуация.

Именно в этот момент тишину в салоне взорвало не изнутри, а снаружи, спереди. Резкий, болезненный визг тормозов, и все мы вместе с инструментами полетели вперёд. В тот момент, казалось, что сердце ушло в пятки, а потом заколотилось где-то в горле. В свете фар мельтешили тени, фигуры в «пепельном», защитном камуфляже, чёрные силуэты автоматов. Машина перегородила дорогу. Люди выскочили из автомобиля стремительно, без лишних звуков.

В салоне повисла не просто тишина. Гробовая. Та, в которой слышен стук собственного сердца, похожий на дробь барабана перед казнью. Время спрессовалось в одну тяжелую, липкую секунду. Наши? Чужие? Что дальше? Мысли скакали обрывками. На них были нашивки? Не рассмотреть. Выглядят как наши… но разве можно теперь отличить? Захват «языков» или, что страшнее, артистов для пропагандистского спектакля – кошмар, о котором, как мне показалось, все думали, но не произносили вслух.

Катя подавила вскрик. Владимир Николаевич осторожно еле слышно:

– Женя, здесь же так не шутят?

Я инстинктивно двинулся вперед, как бы пытаясь заслонить своих. За стеклом, в холодном свете фар, показалось лицо. Суровое, в каске, с темными кругами под глазами от усталости и краски. Ствол автомата коротким, недвусмысленным движением указал на дверь. Приказ. Не просьба.

Наш сопровождающий спокойным голосом:

– Слушать меня, и по первой команде все падаем на пол.

Тут же щелкнул замком, и дверь с щемящим скрипом открылась, впустив внутрь порцию ледяного, пахнущего гарью воздуха. И в проём всунулась та самая голова в каске. Глаза, быстрые и острые, как скальпели, за секунду провели инвентаризацию салона: лица, напряжённые глаза, дорожные кофры с аппаратурой. Этот взгляд, казалось, выжигал всё лишнее, оставляя только суть: живые люди в смертельной опасности.

И тогда этот человек произнес. Голос был хрипловатый от напряжения или долгого молчания, но в нём не было ни злобы, ни агрессии. Была странная, неуместная в такой ситуации почтительность:

– Извините.

Слово прозвучало как выстрел в тишине. Неожиданным, оглушающим контрастом.

– Мы были на вашем концерте, но не до конца, нас отправили на задание… не успели с вами сфотографироваться там, на точке.

В салоне, кажется, перестали дышать. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Извините? Фотографироваться?

Боец, не меняя выражения лица, продолжил, и в его голосе впервые пробилась, прорвалась наружу какая-то человеческая, почти детская интонация:

– А я… мой отец и мой сын – мы выросли на ваших песнях. На песнях «Лейся, песня». Ваши песни нам помогали в мирной жизни и сейчас вдохновляют. Мы неминуемо одержим победу, в том числе и благодаря вашим песням. Звучало чётко и убедительно.

Он отстранился от проёма. И тогда, в рассеянном свете, артисты увидели их. Двое других бойцов, стоявших у борта «буханки». Старший, седой, с лицом, изборождённым морщинами, в котором читалась вся тяжесть прожитых лет и этих месяцев войны. И молодой, почти мальчишка, с напряженным, серьезным взглядом. Оба сжимали в руках оружие, стволы которого смотрели в грязь на дороге. Они стояли