Эхо окопов - Олег Георгиевич Холщевников

Меня швыряет в сторону, как тряпичную куклу. Я падаю в лощину, набивая рот землей. В ушах звон. Поднимаю голову.

Там, где секунду назад стоял Сибирь, – дымящаяся воронка. И… части. Клочья бушлата на ветвях исковерканной ивы. Что-то темное, бесформенное на земле. Ни крика, ни стона. Его просто… стерли. Стерли из реальности за долю секунды. Мой мозг отказывается понимать. Это не «двухсотый». Это «никуда». Его больше нет. Нигде.

Во рту медный привкус. Не страх. Пустота. Глухая, всепоглощающая пустота, в которой только один стук сердца. Теперь уже не кричащее, а методичное, как метроном.

Танк подбили через полчаса. Прилетели наши «птички», и стальной бог замер, из его брюха повалил черный дым. Тишина вернулась, но теперь она была другая. Она звенела отдаленным гулом в ушах и была наполнена запахом гари, пороха и… чего-то сладковато-медного.

Мы, оставшиеся в живых, – нас уже было не стодвадцать, а от силы тридцать, – выползли из укрытий. Командир, с перевязанной головой, хрипел в рацию:

– Санитаров! Раненых! Минера нашего, Вихря, найти! Он на минировании был, его накрыло!

Мы пошли вчетвером. Я, боец с позывным «Бабка» – угрюмый мужик лет сорока пяти, и два молодых, «свежих» бойца. Звали их, кажется, Костя и Артем. Я уже не запоминал имен. Только позывные.

Вихря нашли в разрушенном блиндаже. Снаряд угодил прямо туда. Его ноги были страшным месивом из крови, ткани и металла. Но он был в сознании. Смотрел на нас выцветшими голубыми глазами и хрипел:

– Ребята… домой…

Тактическая медицина. Остановить кровотечение. Жгут. Пакет. Обезболивающее из аптечки АИ. Его движения были точными, автоматическими. Мозг отключил все эмоции, работал только по программе:

– Бабка, носилки! Выносим!

Положили его на плащ-палатку. Пошли обратно, к нашим. Путь лежал через открытое поле. Редкие кусты, высокая, по колено, пожухлая трава. Идти быстро не получалось. Вихрь стонал сквозь стиснутые зубы.

– Чертова прогулка, – проворчал Бабка, спотыкаясь. – Как на ладони. Дрон засечет – всем пипец.

– Молчи, – резко оборвал я. – Иди.

Но он был прав. Чувство, знакомое каждому, кто провел на линии больше месяца – ощущение взгляда сверху. Оно появилось через несколько минут. Тонкое, противное жужжание, едва слышное за гулом в ушах.

– Бросить носилки! В укрытие! – закричал я.

Но было поздно. Из-за облака, будто оса, вынырнул «беспилотник». Он завис на секунду, изучая нас. И пошел в пике.

– Бро-о-сай! – ревел Бабка.

Костя и Артем, неся задние концы носилок, застыли в параличе. Они были новыми. Они не знали алгоритма.

Дрон влетел прямо между ними. В носилки. В Вихря.

Оглушительный хлопок. Не такой мощный, как от танка, но страшный своей прицельностью. Носилки исчезли. Вихрь – тоже. Костю и Артема отбросило в разные стороны, как щепки. Они упали и не двинулись больше. Бабку, стоявшего сбоку, швырнуло на землю, он закричал, хватаясь за бедро, из которого торчал осколок.

А меня… меня будто ударили раскаленным прутом по ребрам и руке. Удар. Жар. И потом – холод. Я упал на спину, глядя в серое небо. По нему, покачиваясь, уплывал в сторону синий кусок плащ-палатки. Боль пришла не сразу. Сначала был шок. И тишина. Снова тишина. Только теперь в ней было жужжание уходящего дрона и прерывистый, хриплый стон Бабки.

– Джаггер… жив?..

– Жив… – выдавил я. – Держись, старик. Сейчас…

Но мир уже уплывал, окрашиваясь в черный цвет. Последнее, что я увидел – это лицо Сибиря, спокойное, когда он кивал мне перед прыжком.

Очнулся от запаха. Антисептик, хлорка, лекарства. Запах беспомощности. Госпиталь. Белый потолок, капельница. Боль – тупая, ноющая, но уже заключенная в рамки обезбола.

Рядом, на соседней койке, – Бабка. Нога у него в гипсе и конструкциях. Он курил у окна, уперевшись на костыли.

– Очнулся, слава богу, – хрипло сказал он. – Думал, откинешься. Ребра, говорят, три сломано, осколок в плече. Пустяки.

– А ты? – спросил я.

– Кость раздробило. Говорят, хромым буду. Но живой. В отличие от… – Он не договорил, затянулся.

Мы молчали. В этой тишине стояли голоса Кости и Артема, которых я даже не успел узнать. Стоял хрип Вихря. Висел на ветке бушлат Сибиря.

Через неделю пришли письма. От жены. И фото – мой сынишка, пухлый, серьезный, смотрел прямо в камеру своими огромными глазами. Я плакал. Тихо, отвернувшись к стене, чтобы Бабка не видел. Слезы были солеными и жгучими, как щелочь. Они выжигали ту пустоту, что образовалась внутри после гибели Сибиря. И на ее месте появлялась боль. Острая, живая.

Бабку выписали раньше. С ним простились на пороге госпиталя. Он обнял меня одной рукой, костыль упирался в асфальт.

– Держись, москвич. Выживай. За всех нас.

Я кивнул:

– Увидимся.

Мы не увиделись. После Нового года пришла весть. Бабка, едва встав на ноги, вернулся в свою часть. Попал под «привет» из «Тюльпана». От него не нашли даже условного «цифрового следа».

Четвертую медаль я получил, уже выписавшись. Холодные, тяжелые кружочки металла. Я клал их на ладонь и думал: одна – за Сибиря. Вторая – за Вихря. Третья – за Костю и Артема. Четвертая – за Бабку. За двенадцатую часть от тех 120-ти, с кем я пошел на штурм Купянска. Я жив. А их нет.

Окоп. Снова окоп. Все тот же Купянск, только другой участок. Земля здесь помнит меня. И я помню ее. Она принимала в себя кровь моих друзей. Теперь принимает меня. Это была тихая позиционная рутина. Дежурство, чай из термоса, перекур украдкой. Пока не начался минометный обстрел.

Сначала далекие хлопки, похожие на кашель. Потом – свист, нарастающий до визга. И земля встает дыбом. Мы – кроты в своей норе, которую гигантская рука яростно раскапывает.

– Ложись!

Я прижимаюсь к сырой земляной стенке, открываю рот, чтобы не лопнули барабанные перепонки от контузии. Мир сужается до размера окопа. До взрывов, которые бьют по земле с методичным, безумным постоянством. Грохот. Грязь, летящая в лицо. Воздух, наполненный гарью и пылью.

Один из снарядов разорвался прямо на бруствере. Глухой удар. И на нас обрушивается темнота. Не ночная, а плотная, тяжелая, земляная. Нас завалило.

Тишина. Глухая, абсолютная. Даже звон в ушах пропал, задавленный тоннами грунта. Я лежу, придавленный. Не могу пошевелиться. Лишь грудь слегка вздымается, вытесняя из легких пыльный, спертый воздух. Паника, холодная и липкая, подползает к горлу. Могила. Живая могила.

– Кто живой? – мой собственный голос звучит глухо, будто из соседней комнаты.

Откликается молодой голос, срывающийся на истерику:

– Я… я здесь! Сокол! Меня придавило! Не могу дышать!

– Молчи! Воздух береги! Рация! У кого рация?

Шевелю рукой, которою могу двигать. Нащупываю на груди знакомую коробочку. Кнопка. Нажимаю.

– Алмаз, я Джаггер! Нас завалило на второй линии! Координаты… – Я выдыхаю их в микрофон, заставляя мозг работать, вспоминать цифры.

– Держись, копаем, – голос в динамике звучал ангельским хрипом.

Два часа. Мы пролежали