Эхо окопов - Олег Георгиевич Холщевников

Осенью 2023 года к нам пришел большой заказ – для 58-й гвардейской общевойсковой армии. Не две-три штуки, а десятки казанов, котелков, полевых кухонных комплектов. Фронт стабилизировался, и армии нужно было не просто выживать, а жить с минимальным комфортом, готовить нормальную еду в полевых условиях.

Мы работали в три смены. Цех гудел, как улей. В эти дни я особенно остро чувствовал связь между нашим мирным трудом и той войной. Мы не делали танки или снаряды. Мы делали посуду. Но разве солдат, который после многочасового боя в траншее получает вместо холодной тушенки горячий суп, – не становится от этого сильнее? Этот заказ был признанием того, что наша помощь нужна. Что наш, казалось бы, сугубо мирный завод стал частью огромного механизма обеспечения армии.

Генератор бензиновый, мощный, чтобы обеспечивать светом и зарядкой БПЛА небольшой командный пункт, был куплен и передан бойцам.

Я упаковал генератор сам. Прикрепил бирку с характеристиками. Отправляя груз, представил, как в какой-нибудь глуши, среди перепаханной земли, зажжётся тусклая лампочка, оживет рация, начнут заряжаться аккумуляторы для дронов. Один маленький генератор в огромной войне. Но без тысяч таких «маленьких» вещей – казанов, машин, генераторов – не бывает большой победы. Это я понял твердо.

Мне часто задают вопрос: зачем? Зачем ты, гражданский человек, тратишь свои деньги, свое время, свои нервы?

Я не считаю это чем-то героическим. Идет спецоперация. Нашим нужно помогать. Вся страна так или иначе помогает. Кто-то воюет в «Барсе» или «Ахмате». Кто-то, как наши доблестные штурмовые группы, преодолевает укрепленные районы. А кто-то – стоит у станка, плавит чугун.

Я видел по телевизору переговоры. Слышал, как наши дипломаты говорят, что Россия никогда не откажется от Донбасса, Новороссии и Крыма, что это вопрос нашей государственности. И я понимаю, что это не просто слова на экране. Это про мою машину для разведчиков. Про казаны для чеченских спецназовцев. Про генератор для командного пункта. Территории возвращаются не только штыком. Они возвращаются трудом, потом, верой и простой человеческой солидарностью таких, как наши люди, которые верят в Победу! И в этом моя правда.

Центральный стержень личности Олега – абсолютная преданность, идентифицирован с действиями, которые должны привести нас к Победе. Его личное «Я» неотделимо от общего «Мы». Это дает ему огромную внутреннюю устойчивость и освобождает от мук нравственного выбора, так как интересы государства для него априори справедливы и верны.

Его патриотизм лишен пафоса и абстракции. Он выражается в конкретных, осязаемых действиях: осмотреть машину, выбрать казан для бойцов, оплатить счет. Война для него – набор практических проблем (сломанная техника, голодные солдаты), которые нужно решать. Это мышление хозяйственника, перенесенное в военный контекст. Он находит смысл и удовлетворение не в идеологических лозунгах, а в эффективно выполненной работе на общее дело.

Олег описывает свои поступки с минимальным эмоциональным окрашиванием. Даже ключевые решения («Я сам оплачу») подаются как что-то само собой разумеющееся. Однако эмоции не отсутствуют – они переносятся на объекты его помощи.

В итоге, Олег Дунаев предстает в рассказе как цельная в своей определенности фигура. Его сила и душевный покой зиждутся на полном отказе от рефлексии в пользу действия, на растворении личного в государственном и на глубокой, почти религиозной вере в правильность избранного пути.

Джаггер

Кричащая тишина. Стальной бог войны. Долг живых. Белые стены. Земляной саркофаг. Алгоритм выживания. Ветер с востока.

Мой знакомый из Росгвардии, в городе Домодедово, рассказал историю своего сына, который в настоящее время уже четвертый год находится на специальной военной операции.

Перед атакой бывает тишина. Не та, благодатная, деревенская, к которой я привык в детстве в Домодедово, а потом и в тихом московском дворике. А густая, тягучая, как холодная солярка. Она давит на барабанные перепонки, заполняет собой окоп, вытесняя воздух. В ней слышно, как стучит сердце – отчаянно, будто пытается вырваться из клетки грудной клетки. И шепот.

– Джаггер, спички есть?

Сибирь, мой напарник, коптит бычок из последней щепотки махорки. Его лицо, обветренное, с трещинами у глаз, похоже на старый дуб. Ему пятьдесят. Мне двадцать восемь. Он из-под Томска, я из Москвы, хоть и корни из Домодедово. Два разных мира, спрессованные одной мобилизацией осенью 22-го.

– Береги газ, свои кончатся – не будет чем греться, – бурчу я, но протягиваю коробок. Рука не дрожит. Уже нет. Она перестала дрожать после первого «двухсотого», которого пришлось тащить на себе три километра под обстрелами. После этого ты либо сходишь с ума, либо твои нервы покрываются броней. Мои покрылись. Вроде бы.

Мы сидим в сырых окопах под Купянском. Нас 120 человек. «Штурмовая рота», – сказал командир, разбивая карту пальцем с грязным ногтем. Звучало героически. На деле – мы бойцы, призванные выжечь собой плацдарм. Сибирь затягивается, и дым клубится в холодном воздухе.

– Сынку своему что передашь, если что? – не глядя на меня, спрашивает он.

– Ничего. Потому что ничего не будет, – отрезаю я.

У меня есть жена и сын. Он родился, когда я уже был здесь. Я видел его только на пиксельных фотографиях. Он мой ангел-хранитель и главная причина цепляться за эту глинистую землю. О них не думать. Думать только о том, что перед тобой, сзади и сверху.

Сибирь хрипло усмехается:

– Огонь парень. Огонь в тебе есть. Я своему только долги оставлю».

Тишину разрывает далекий, раскатистый гул. Не миномет, не «Град». Это звук металлической поступи. Знакомый, леденящий душу.

– Танк! С левого фланга, по дороге!

Мы вжимаемся в стенки окопа. Земля содрогается. Кажется, дрожит не грунт, а само пространство. Я выглядываю из-за бруствера, прижимая к щеке холодный приклад автомата.

Он выкатывается из-за развороченного сарая, медленный, неумолимый, как динозавр. Зеленый, в пятнах грязи. Башня его плавно вращается, ствол, как слепой палец, ощупывает наши позиции. Он идет прямо на нас. В лоб. Это безумие. Это самоубийство. Для него или для нас?

– РПГ – в третьем взводе! – кто-то орет. А третьего взвода уже нет, его накрыло на подходе.

Адреналин ударяет в голову, прочищая сознание до кристальной ясности. Тактическая медицина, курс которой я прошел, учит алгоритмам. Но сейчас алгоритм только один: не стать мишенью. Танк – это слепой гигант. Его глаза – это прицелы. Надо уйти из них.

– Сибирь! Отсек! На десять часов, в лощину! – кричу я, уже отталкиваясь от земли, готовясь к прыжку в сторону, в глубокую рытвину, оставленную прошлым прилетом.

Вижу, как он кивает, его лицо внезапно становится спокойным, уставшим. Он делает движение, чтобы бросить бычок, и в этот миг танк, будто угадав его мысль, резко дергает стволом. Вспышка. Не звук