Эхо окопов - Олег Георгиевич Холщевников

– Ждать, – бросил пограничник и захлопнул дверь. Тяжелый щелчок замка прозвучал, как выстрел. Мы переглянулись. Владимир Калмыков, всегда самый веселый, попытался пошутить:

– Ну что, начало гастролей впечатляет… – Но шутка повисла в тяжёлом, пыльном воздухе. Так мы просидели больше часа в гробовой тишине, прислушиваясь к шагам за дверью.

Потом дверь со скрипом отворилась. На пороге стояла Она. Та самая девушка-тетка, старший лейтенант пограничной службы Украины. Мужеподобная, массивная, с лицом, на котором застыло выражение холодного презрения. На ремне – кобура, наручники, резиновая палка. На левой груди – жетон с трезубцем. Ребенок 90-х, откуда ей знать какие песни и общая история нас объединяют. Она окинула нас оценивающим, медленным взглядом, будто рассматривала скот на рынке.

– Ну шо, сидите тут? – её голос был хриплым, резким. – Чого вы, москали, сюда прётеся? Хто вас сюды звав?

Я встал, стараясь держаться спокойно.

– Мы музыканты. Вокально-инструментальный ансамбль «Лейся, песня». Едем в Киев на концерт. У нас приглашение…

Она округлила глаза, будто услышала не речь, а мычание.

– Музиканти… – с издевкой протянула она и резко добавила: – Сюды можно въезжаты тильки за трупамы ваших родственников, сепаров. Не исключено шо и за вамы приедуть родственники, а за ними и ещё те, кто не побоится и будэ в здравии забрать ваши трупыки. – Её взгляд скользнул по нашим лицам, по одежде, будто ища что-то. – Ну усё, вам капець, москалики.

Она развернулась и вышла, снова щёлкнув замком. Слово «капец» прозвучало как приговор. В камере воцарилась ледяная тишина. Анатолий Викторович, наш художественный руководитель ВИА «Лейся, песня», тихо спросил:

– Женя, что это значит? Они что, нас арестуют? – Я не знал, что ответить, но сказал: – Думаю, что нет. Шли минуты. Они растягивались в часы. Нас не кормили, не поили, не давали никаких объяснений. Мы сидели в этой серой коробке, и страх, холодный и липкий, начинал подбираться к горлу. Мысли метались: «А что, если правда? А что, если по какой-то надуманной статье? Наши выступления в Крыму после его воссоединения с большой Родиной по итогам референдума… Концерты для жителей Донбасса»… Это ожидание было пыткой. Четыре часа. Каждая секунда отдавалась гулким эхом в тишине.

И вот – новый звук. Быстрые, уверенные шаги. Дверь распахнулась не с грубым толчком, а резко, но без злобы. В камеру вошёл другой пограничник, лет пятидесяти восьми, в идеально отглаженной форме, с пронзительными, очень умными и уставшими глазами. В его руках была стопка наших паспортов. Он не смотрел на нас с ненавистью. Он смотрел с.… сожалением и недоумением. Он явно был наш – советский, который вырос и воспитывался в любви к Родине и многонациональным народам СССР, бережного отношения к ценностям с чётким пониманием значения слов – дружба и товарищи.

На чистейшем русском языке, без тени акцента, он тихо, но очень четко спросил:

– Вы в своем уме? Сюда приехать? – Он подошёл ближе, и я увидел, как его пальцы нервно перебирают уголки наших паспортов. Вы же неоднократно выступали в Крыму. Вы давали концерты на территории так называемой «ЛДНР». – Вы выступали на одной сцене с Иосифом Кобзоном, который внесен у нас в список врагов государства. Ваши фамилии на интернет-портале «Миротворец» (признан экстремистским и запрещен на территории России). Вы понимаете, что вам за это «светит? Вы в украинскую тюрьму захотели?

Его слова падали, как удары молота. Я чувствовал, как всё вокруг сужалось. За спиной услышал сдавленный выдох кого-то из ребят.

– Мы… просто музыканты, – мои губы внезапно стали ватными. – Мы поём песни о мире. Мы приехали, чтобы поддержать людей, которые, как и мы, считают, что мы один народ. У нас культурная миссия…

– «Культурная миссия», – перебил он меня, качая головой. Его взгляд стал жёстче. – Вам сейчас не до миссий. Считайте, что вам сегодня невероятно повезло. – Почему – не спрашивайте. Наверное, звёзды так сошлись. – Он сделал паузу, впиваясь в нас глазами, желая донести каждое слово. – У вас есть пять минут. Ровно. Чтобы я вас не видел на территории погранзаставы. Вы уходите туда, откуда приехали. В нейтральную зону. И не дай бог снова появитесь здесь.

Он протянул мне стопку паспортов. Его пальцы на мгновение задержались, будто он хотел что-то добавить, – но лишь сжал губы. Я схватил документы. «Ребята, быстро! Всё хватаем!» – крикнул я. Мы как ошпаренные выскочили из камеры, через помещение заставы и – на улицу. Холодный ночной воздух обжёг легкие. Мы бежали, спотыкаясь, по темной асфальтовой ленте нейтральной полосы, назад, в сторону России. Мы знали, что пеший переход запрещён, но позади была мнимая «тюрьма», и этот страх гнал нас вперёд.

Шли быстро, почти бежали, оглядываясь. Каждую секунду ждали окрика, выстрела в воздух. Но сзади была только темнота и тишина, и лишь собаки подгоняли нас своим лаем. Пройдя примерно полтора километра, мы увидели их – родные, такие знакомые и такие прекрасные в тот момент огни российской заставы. Облегчение ударило в голову, как хмель.

Но радость была преждевременной. Наши пограничники, увидев четыре тёмных силуэта, появляющихся из запретной зоны со стороны Украины в кромешной тьме, пришли в полную боевую готовность. Резкая команда:

– Стой! Стрелять буду! – и луч прожектора, ослепивший нас.

– Свои! Мы свои! Музыканты! Нас не пустили!» – закричал я, поднимая руки. Но смена погранзаставы сменилась и на нас смотрели подозрительно.

Дальше были долгие, муторные разбирательства. Нас разделили, опрашивали по одному, сверяли показания. Оперативники с непроницаемыми лицами задавали одни и те же вопросы: кто, куда, зачем, почему пешком, что произошло. Звонили в Москву, проверяли наши биографии, концертную деятельность. Я видел, как старший смены, пожилой майор с обветренным лицом, докладывал по телефону: «Нет, не ДРГ. Музыканты, подтверждается. Я их лично видел по телевизору. Их действительно развернули на украинской стороне… Да, с угрозами…»

Напряжение наших медленно таяло, сменяясь на странную смесь жалости и досады.

– Ну, герои! – сказал наконец майор, выводя нас к выходу. – Вам сильно повезло. Там сейчас… другие порядки. Больше туда ни-ни. Катайтесь лучше по России.

Мы вышли на российскую землю уже под утро. Стоял предрассветный сизый холод. Мы молча смотрели друг на друга – усталые, помятые, но бесконечно счастливые просто быть здесь, на этой, нашей стороне границы. Выступление в Киеве не состоялось. Но мы отыграли на тот момент самый важный «концерт» в своей жизни – концерт выживания. И мелодия его была леденящей, тревожной и навсегда врезалась в память. А главную скрипку в этом концерте сыграл пятидесятивосьмилетний офицер Украины, родившийся в СССР. Рик, тот самый американец, наверное, в тот момент уже спал в киевской гостинице, «изучая реальную Украину». А наша «украинская реальность» оказалась серой камерой на границе и глазами пограничника,