Хромой Герцог, или Невеста поневоле - Наталья Кошка

Открыла рот и закрыла. Что я могла сказать? Что я из другого мира? Что моя душа не принадлежит этому телу и возможно поэтому магия на меня не подействовала? Прекрасный способ отправиться прямиком на костёр.

— Я... не знаю. Просто стояла у колонны, дальше всех. Может, поэтому...

— Подальше? — король прищурился. — Именно там, где должен был находиться источник заклинания?

Я мысленно выругалась. Плохой аргумент.

Краем глаза заметила, как Хромой Герцог сделал шаг вперёд. Его лицо было непроницаемым — ни ярости, ни сочувствия. Только холодное, оценивающее выражение, от которого мне стало ещё страшнее. Он смотрел на меня, как на уравнение, которое нужно решить. И, кажется, ответ его не устраивал.

— Отведите её в темницу, — распорядился король. — И глаз не спускайте. Завтра состоится суд.

— Ваше Величество, умоляю! Я невиновна! — попыталась оправдаться, но стражники уже тащили меня прочь.

Последнее, что увидела, прежде чем меня втолкнули в дверной проём — это лицо Хромого Герцога.

Глава 5

Глава 5

Вера

В камере оказалось мрачно, и в тоже время — не слишком темно. Куда милосерднее была бы полная, глухая темнота, в которой можно спрятаться от самой себя. Но… нет. Под низким каменным потолком парила крошечная голубая искра: тусклая, мертвенно-бледная, словно светлячок, которого забыли в банке, и он уже не жив, но ещё и не погас.

От этого света всё вокруг казалось синюшным, нездоровым. Стены — влажные, в разводах плесени. Пол — каменный и ледяной, присыпанный прелой соломой. И даже мои руки, лежащие на коленях, тоже казались синими. Как у покойницы.

Я даже не могла плакать. Слёзы сидели где-то внутри, глубоко, но горло сдавило так, что даже дышать было трудно. Ужас — вот что это такое. Настоящий, липкий, парализующий ужас, о котором я раньше только читала в книгах.

Что со мной сделают?

Повесят? На площади, при всём честном народе? Я представила верёвку на шее, грубую пеньку, впивающуюся в кожу, и меня затошнило. Или здесь принято забивать камнями? Отрубать голову? Сжигать на костре, как ведьму?

Последняя мысль отозвалась особенно горько. Ведь я и есть ведьма, по местным меркам. Чужая душа в чужом теле. Может, этот взрыв и правда как-то связан со мной? Может, ритуал Элианы что-то сломал в магическом поле этого мира, и я — ходячая катастрофа?

Нет. Чушь. Я не виновата. Просто оказалась не в то время и не в том теле.

Я не понимала сколько провела времени в одиночестве — час, два, вечность? В камере без окон было не понять. Успела десять раз умереть и воскреснуть в своих мыслях, когда за дверью раздались шаги.

Лязгнул засов. Тяжёлая дверь приоткрылась, впуская струю свежего воздуха и теплый свет факела. Я вскочила, сердце забилось быстрей.

Первым вошёл стражник — хмурый, с алебардой наперевес. А за ним...

— Мира!

Я едва не бросилась к ней, но стражник выставил руку, преграждая путь.

— Десять минут. И без глупостей, — буркнул строго и отошёл к стене, не спуская с меня глаз.

Мира скользнула внутрь, и я протянула к ней руки. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но она держалась.

— Леди Элиана, — выдохнула она, сжимая мои пальцы. — Боги, как вы?

— Жива, — прошептала, стараясь говорить тихо, чтобы стражник не расслышал лишнего. — Что там снаружи? Что происходит?

Мира оглянулась на стража и заговорила быстро, почти беззвучно, одними губами:

— Двадцать человек погибли, миледи. Сотни раненых. Весь дворец на ушах. Говорят, это было покушение на короля или его власть. Никто ничего толком не понимает, но все ищут виноватых.

Двадцать человек! У меня потемнело в глазах. Конечно, я видела людей в обмороке, лежащих на каменных плитах. Но не думала, что кто-то умер.

— А я? — голос дрогнул. — Что будет со мной?

Голос предательски дрогнул.

Мира часто заморгала, и в свете голубой искры я увидела, как по её щекам катятся слезы. Она быстро стерла их рукавом.

— Я не знаю, миледи. Никто не знает. Но я буду за вас молиться. Всем богам, каких только знаю. Вы держитесь, ладно? Не теряйте надежды.

Хотела ответить, но стражник уже двинулся к нам.

— Время вышло. Уходите, госпожа.

Мира сжала мои руки в последний раз, заглянула в глаза и прошептала:

— Я приду завтра, если пустят. И расскажу, что смогу узнать.

Её вывели, и дверь снова захлопнулась. А я осталась наедине со своими тягучими грустными мыслями.

Ночью — или мне казалось, что это уже ночь — я вспомнила про пирожное. То самое, завёрнутое в салфетку и забытое в потайном кармане платья. Салфетка промокла, крем слегка смазался, но в остальном оно было вполне съедобным.

Я откусывала по крошечному кусочку, стараясь растянуть удовольствие. Сладость крема смешивалась с горечью слёз, которые наконец прорвались. Я ела и плакала, оплакивая себя — Веру из другого мира, которая поскользнулась в собственной ванной и попала прямиком в кошмар. Какая нелепость!

Пирожное закончилось, а страх остался. Прикрыла глаза и зашептала в пустоту:

— Пожалуйста. Пожалуйста, верните меня домой. В моё тело, в мою жизнь. Я обещаю... я всё сделаю. Буду помогать старушкам переходить дорогу, перечислять деньги в приюты для животных, здороваться с соседями. Только дайте мне шанс. Пожалуйста. Я не хочу умирать.

Ответа не последовало. Только голубая искра продолжала равнодушно мерцать под потолком.

Уснуть я так и не смогла. Ходила по камере — три шага туда, и три обратно. Заламывала руки, считала трещины в камнях, пыталась думать о чём-то хорошем, но не могла придумать о чем. Перед глазами стояли лица: принца Роберта, короля и Хромого Герцога. Особенно неприятным казался взгляд последнего — холодный, оценивающий, словно он препарировал меня мысленно.

Почему смотрел так?

Едва забрезжил рассвет — я поняла это по тому, что искра под потолком чуть потускнела, уступая место серому свету, сочащемуся откуда-то сверху, — за дверью снова раздались шаги. Но на этот раз другие. Тяжёлые, размеренные. И знакомый стук трости по каменному полу.

Дверь распахнулась и на пороге моей камеры показался он. Герцог Даррен Рейнольд.

Всё в том же чёрном сюртуке, что и накануне. С тем же неизменно высоким воротником, подпирающим подбородок. Его одежда даже не помялась. Лицо — бесстрастное, словно высеченное