Военная организация поздней Римской империи во второй половине III – первой половине IV вв. - Евгений Александрович Мехамадиев

времени дошла целая масса текстов, повествующих об этих гонениях, нас же интересуют те жития, которые прославляют военных мучеников — воинов римской армии, принявших мученическую смерть за христианскую веру. Авторы данных житий рассматривают страдания и пытки, которые перенесли воины, как подвиги во имя христианской веры, прославляют жизнь этих мучеников как пример нравственной стойкости и твердой приверженности христианским ценностям.

Еще в 1921 г. в своей классической и базовой (хрестоматийной) работе по данной теме бельгийский исследователь-болландист И. Делеэ назвал жития, прославляющие мученика за веру, «эпическими» (Les passions épiques), тем самым выделив целый жанр в агиографической литературе — под наименованием «эпические жития» И. Делеэ подразумевал тексты, которые, в отличие от более ранней христианской традиции, концентрировали внимание не на слабости и раздвоенности человека, когда тело страдает от тяги к плотским вожделениям, а душа остается чистой и стойко придерживается принципов христианского вероучения, но на героической цельной личности, в таких текстах смерть мученика мыслится как нравственный подвиг, он обрастает ореолом эпической славы. Как подчеркнул И. Делеэ, все персонажи эпических житий, включая и главного героя, представляют собой скорее не реальных людей с набором строго индивидуальных качеств, но своеобразные типажи, во многом повторяющиеся из текста в текст[22].

Т. о., И. Делеэ дал оценку эпическим житиям (в дальнейшем мы будем использовать именно этот термин для обозначения тех агиографических источников, которые повествуют о деяниях воинов-мучеников) скорее как литературным памятникам, выделил и рассмотрел основные структурные элементы художественного стиля данных текстов, тем не менее, для нашей темы предельно важны и исторические детали, те исторические реалии, которые упоминаются в ходе повествования — как в агиографических текстах отразились отдельные исторические события, связанные с позднеримской военной организацией, и насколько верно эпические жития отразили процессы, происходившие в позднеримской армии.

В этой связи позволим себе обратить внимание на статью Д. Вудса, который в 2008 г. достаточно убедительно показал, что интенсивная и усиливающаяся христианизация армии в IV в. изменила отношение воинов к самоубийству в ситуации предстоящего и неизбежного попадания в плен — если раньше, в эпоху Республики и ранней империи, самоубийство рассматривалось воинами как единственный и даже наиболее желательный, почетный способ избежать позорного пленения, то в IV в. распространившаяся христианская идеология постепенно утвердила взгляд, что истинный воин-христианин прежде всего должен быть готов перенести страдания и сознательно умереть за христианскую веру, доказать свою приверженность к принципам христианского вероучения. Именно поэтому, по мнению Д. Вудса, христианская публицистика IV в. рассматривала как более предпочтительный вид смерти казнь от рук гонителя и противника христианской веры, в IV в. роль таких гонителей, подвергавших воинов-христиан пыткам и мучениям, играли сами римские императоры-язычники, в то время как с VII в. в византийской агиографической литературе утверждается образ внешнего, иноземного, врага христианской религии — арабов, захватывавших в плен целые массы местного гражданского и военного населения[23].

Наблюдения Д. Вудса, основанные, кстати, на успешном сопоставлении агиографических и нарративных источников (прежде всего — «Деяний» Аммиана Марцеллина), показывают, что эпические жития в определенной мере все же отобразили и реальные процессы, происходившие в позднеримской армии, ее военную иерархию, административную и территориальную организацию, а также менталитет рядового состава армии, мы не можем рассматривать житийную литературу только и исключительно как продукт художественного вымысла, плод воображения церковных авторов, идейный конструкт, который должен был всего лишь впечатлить христианскую паству и продемонстрировать примеры нравственной стойкости.

По сути, оценивая сюжеты и содержание агиографической литературы, любой исследователь неизбежно встает перед выбором — либо полностью объявить тот или иной источник исторической фикцией, отбросить все сведения жития как совершенно недостоверные, либо признать, что отдельные сюжеты, изложенные в житии, основаны на реально сложившейся практике, реально проходивших процессах, и тем самым отражают историческую действительность, социальные и политические структуры общества, просто в несколько переработанном виде, адаптированном для задач художественного стиля речи.

В современной исследовательской литературе сложилось два подхода к анализу и оценке агиографических текстов, повествующих о мучениках. Мы условно можем назвать эти подходы литературным и историческим, в зависимости от того, как оценивается агиографический текст — либо как литературно-художественное произведение, либо как исторический источник.

Сторонники литературного подхода — П. Гемайнхардт, Н. Гартманн, Л. Григ и Э. Кастелли — оценивают жития мучеников как идеологические и богословские тексты, авторы данных житий ставили перед собой три главные цели: 1) прославить смерть своего героя именно как смерть мученика, а не просто как обычную смертную казнь; 2) сформировать у читателей и в целом у паствы чувство религиозной общности и солидарности, религиозного единения (по выражению Н. Гартманн — выработать «коммуникативные стратегии»); 3) изложить ход судебного процесса над мучеником в соответствии с канонами театрального представления, где христиане одерживают моральную победу над своими идеными противниками-язычниками[24]. Соответственно, по мысли сторонников литературного подхода, главная задача исследователя, работающего с агиографическими текстами, заключается в том, чтобы с помощью методов филологической критики показать, как именно агиограф стремился прославить героя своего повествования, как он создавал (конструировал) образ мученика, как пытался донести этот образ до читателя и как в целом стремился сформировать чувство христианской идентичности.

Другой подход — исторический — в лице исследований Т. Барнса и Б. Дехантшуттера отдает приоритет именно поиску исторически достоверных сведений в тексте жития, ставит перед собой цель встроить сведения жития в общий исторический контекст того периода, о котором они повествуют. По мнению Т. Барнса, жития мучеников — это не литературный конструкт, не художественная выдумка, поскольку в основе каждого подобного текста лежал официальный юридический документ — протокол судебного заседания, на котором был осужден мученик, соответственно, главная задача исследователя состоит в том, чтобы отделить историческую реальность от художественного вымысла (фикции)[25]. В связи с этим Б. Дехандшуттер предлагает выделять в житии мученика два текста, два текстовых слоя — исторический текст, который первоначально был положен в основу жития, т. е. юридический документ (протокол), и фиктивный (вымышленный) текст, который представляет собой результат последующих авторских переработок и интерполяций, когда агиограф стремился создать на основе документа художественный образ мученика[26].

На наш взгляд, литературный подход не соответствует задачам исторического исследования — в рамках исторического исследования агиографический текст необходимо рассматривать с позиций содержания и информации, т. е. какие сведения можно извлечь из данного текста для воссоздания более полной и подробной последовательности событий. Оценка же таких аспектов, как стиль, замысел, идея и лексические особенности автора скорее относится к задачам филологического, но не исторического исследования. Соответственно, мы придерживаемся подхода, предложенного Т. Барнсом и Б. Дехандшуттером — пример этих исследователей убеждает в том, что оценка достоверности или недостоверности