Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Любое отдаление страшит наших друзей, и каждый изо всех сил старается перетянуть другого на свою сторону, чтобы их желания снова совпадали. Дружба держится на непрерывном совпадении желаний. Однако на том же держатся зависть и ревность. Подражание желания — это и лучшее в дружбе, и худшее в ненависти. Этот прозрачный парадокс исключительно важен для всего шекспировского театра.

Когда Протей, наконец, уезжает из Вероны, он заверяет, что повинуется своему отцу, хотя прежде его мало заботило послушание. Пример друга оказывается более убедительным, чем родительская воля. Гордость Протея уязвлена и ищет оправдания, которое дает его отец. Это первая иллюстрация того, что мы не раз будем видеть в нашей книге. Вопреки расхожим представлениям, отцы как таковые значат у Шекспира очень мало. Не будучи важными сами по себе, как, например, у Фрейда, они выступают у него масками миметического желания.

По приезде в Милан Протей невольно припоминает другу его равнодушие к Джулии:

Но вам скучны рассказы про любовь

И радости большой не доставляют.

(126–127)

Герой немного обижен — и вместе с тем полон смешанного с завистью восторга перед независимостью своего друга. Вот она, единственная подлинная причина, по которой он, в конце концов, покидает Верону: равнодушие Валентина к Джулии ослабило влечение Протея к ней.

Приезд Протея в Милан — запоздалое подражание Валентину; столь же подражательна его внезапно вспыхнувшая страсть к Сильвии. Заразиться эротическим увлечением друга — событие куда более впечатляющее, чем смена места жительства, но подражательная модель в обоих случаях одна и та же. Если проанализировать диалог, под действием которого, сразу после короткой встречи с Сильвией, пробуждается страсть Протея, можно заметить, что оба события развиваются по одной и той же схеме. Протей пытается оставаться собой, но вскоре не выдерживает и снова подпадает под влияние Валентина:

Протей: Она — тот идол, что ты обожаешь?

Валентин: Она, она, небесное созданье!

Протей: Скорей земной образчик красоты.

Валентин: О, нет, — небесной.

Протей: Льстить ей не хочу.

Валентин: Польсти хоть мне. Хвала в любви приятна.

(II, iv, 144–148)

Для христианина именование «идол» звучит уничижительно. Оно намекает на ложное поклонение; «небесное созданье»{8} скорее заслуженно почитают, чем ему незаслуженно поклоняются.

Протей дважды пытается свести Сильвию с небес на землю, но Валентин снова и снова возвращает ее на небеса:

[Валентин]… Коль не божество,

То с ангельскими наравне чинами —

Она превыше всех земных существ.

Протей: Да, кроме Джулии.

(152–154)

Две последние фразы объясняют, что именно задевает Протея: чрезмерные похвалы Сильвии неявно принижают Джулию. Протей ищет компромисс, но Валентина может устроить только полное и безусловное подчинение:

Валентин Тем исключеньем

К моей любви почтенье исключишь ты.

Протей: Но вправе я предпочитать свою.

Валентин Я предпочтенье высшее ей дам:

Пусть удостоится высокой чести

Носить за дамою моею шлейф,

Чтобы земля, коснувшись одеянья

И возгордившись милостью великой,

Растить цветы зимой не перестала,

В зиме суровой вечно пребывая.

(154–163)

Слушая это, Протей должен представить себе унылое будущее, какое ждет его в обществе жалкой Джулии. Он обречен оставаться в тени блистательной четы и смиренно выказывать ей почтение. Сильвия, ни много ни мало, дочь правящего герцога. Это обстоятельство не стоит преувеличивать, но не замечать его тоже нельзя.

Валентин строит похвальное слово Сильвии, главным образом, на религиозных метафорах. Традиционная критика уличает этот язык в искусственности; подобное, утверждает она, можно сказать о любой женщине, при этом ничего не говоря именно о ней. Сейчас риторика снова входит в моду, но что любопытно, по той же самой причине, по какой ее недолюбливали наши предшественники: она равнодушна к истине, и это тешит современный расслабленный ум. Мы предпочитаем, чтобы язык никак не был связан с реальностью, и риторика, которая держится на таком разрыве, услужливо «подыгрывает» нынешнему нигилизму.

Однако этот разрыв не столь радикален, как может показаться. Я готов согласиться с тем, что определение «божественная» ничего не говорит о женщине как таковой. Религиозные метафоры нужны не для того, чтобы верно описать женскую красоту; у них другая задача. Мы уже видели, что в миметическом контексте внешние свойства отступают на второй план.

Это спор соперников, и такие метафоры здесь в высшей степени уместны. Они нанизываются по восходящей, обозначают нижнюю и верхнюю границы привлекательности. Джулия, на самом деле, не «звезда», Сильвия — не «солнце»{9}, это крайние риторические преувеличения, но эти гиперболы искажают образы не больше, чем термометр, если бы числа на его шкале были бы умножены на сто или сто тысяч раз. Следовательно, даже если Сильвия — не «превыше всех земных существ», она все равно вожделенней Джулии. Пусть Валентин не станет, женившись на Сильвии, олимпийском богом, он все равно возвысится над бедолагой Протеем и его убогой пассией.

Валентин пользуется этим языком так умело, что Протей с каждой минутой чувствует себя все несчастней. Чем пространней сентенции первого, тем короче и угрюмей реплики второго. Раньше, в Вероне, Протей чувствовал себя таким же баловнем фортуны, каким сейчас предстал перед ним Валентин. Любовь к Джулии делала его богачом, всех остальных — бедняками. Теперь один Валентин богат, причем настолько, что его безмерное богатство превращает его друга почти в нищего.

Прежде, чем полностью поддаться магнетически–притягательному желанию Валентина, Протей в последний раз пытается отстоять собственное желание. Однако Валентин неумолим:

Валентин: Прости, Протей: бессилен мой язык;

Пред ней достоинства других ничтожны.

Она — одна!

Протей: Пускай одна и будет.

Валентин: Нет, ни за что: она теперь моя!

Я так богат, владея этим кладом,

Как сто морей, песок которых — жемчуг,

Утесы — золото, а волны — как нектар.

(II, iv, 165–171)

Когда мы чувствуем себя безжалостно отвергнутыми, недосягаемый мир обидчиков приобретает в наших глазах трансцендентное свойство, и это переживание возвращает к тому особому, одновременно архаическому и всегда актуальному религиозному опыту, который нашептывает, что боги чаще злы, чем милосердны.

Проще говоря, на сей